– За тебя!
– Ты уходишь от ответа.
– Я любил, когда папа меня гладил по голове, – признался Юлиан. – Для меня это была высшая форма похвалы. Не доброе слово, а его рука, которую я чувствовал на затылке. Выражение «отеческое тепло» могло произойти именно от этого жеста… – он замолчал, поглаживая большим пальцем выпуклое стекло бокала.
Рядом с ними кто-то осторожно кашлянул. Юлиан повернулся и увидел на соседнем стуле долговязого американца в очках с толстыми бифокальными стеклами.
– Я прошу прощения, – сказал американец, – на каком языке вы разговариваете?
– На русском, – ответил Юлиан.
– Я так и думал. Мне очень нравятся русские…
Юлиан слегка наклонился в сторону Виолы и скороговоркой произнес:
– Разыгрывается защита Нимцовича. – Затем он посмотрел на американца: – А что вам нравится в русских?
– То, что отсутствует в американцах… Я бы назвал… – он помялся, подбирая слово.
– Загадочность, – подсказал Юлиан.
– Нет, все немножко сложнее… В русских загадочность часто совершенно неожиданно переходит в предсказуемость. Создается впечатление, что загадочность они носят как маску, под которой прячется их предсказуемость, и они даже не пытаются ее контролировать. Такая предсказуемость свойственна людям, которые из закрытого общества неожиданно попадают
в капиталистический бедлам, отпускают тормоза и совершают поступки, часто идущие вразрез с их внутренним компасом.
– Защита Нимцовича отменяется, – не сводя глаз с американца, произнес Юлиан по-русски.
– Извините, что вы сказали? – спросил тот, напряженно улыбаясь. Его глаза за толстыми стеклами казались немного кукольными.
– Был такой шахматист Нимцович. Из многих шахматных начал есть одно очень популярное, и оно носит его имя. Ваши слова о русских вначале строились по предсказуемой схеме, как защита Нимцовича, и вдруг вы отошли в сторону. Хотя должен вас разочаровать: ваши представления лет на десять устарели. Нынешние новые русские совсем другой породы… Как вас зовут?
– О, простите, я должен был представиться вначале: Алекс Хофт.
– Очень приятно. Я Джулиан Давиденко, а это моя подруга…
– Меня зовут Виолетта…
– Какое музыкальное имя! Довольно редкое в Америке. Я на вас обратил внимание еще в антракте. Вы чудесная пара.
– Ах, так вы за нами давно вели наблюдение, – усмехнулся Юлиан.
– Знаете, вас нельзя было не заметить, вы просто очаровательны, – это он уже добавил, обращаясь к Виоле.
– Конечно ее нельзя не заметить, – согласился Юлиан. – Рядом с ней нормальный мужчина кажется пигмеем.
– Не преувеличивай, милый, – сказала Виола, холодно улыбнувшись, и сильно ткнула его в бок острым кулачком.
– Вы очень похожи на Анну Нетребко. Я был совершенно потрясен ее голосом и драматическим исполнением в «Ромео и Джульетте». Вы видели эту оперу? – сияя стеклами очков, тараторил американец.
– Конечно. У Анны восхитительное сопрано. Она еще пела в паре с этим испанским тенором – Роландо Вильязоном. Он, кстати, ниже ее ростом, – последние слова она произнесла не совсем уверенно и еще раз ткнула Юлиана в бок, но на этот раз не так сильно.
– А любовная сцена, где она была почти полностью обнажена и в то же время целомудренна, как ангел. Сцена, которую просто невозможно забыть! – мистер Хофт закатил глаза и еще больше стал похож на куклу.
– Почему ты меня не повела на этот целомудренный стриптиз? – спросил Юлиан.
– Ты в тот вечер пошел к друзьям играть в покер. Сказал, что тебе надо расслабиться, а с Монтекки и Капулетти это вряд ли получится.
– Жаль. А скажите, мистер Хофт, как вам сегодняшний Дон Жуан?
– Если говорить о постановке, она очень современна, порой даже слишком. А вот характер самого Дон Жуана не меняется, как бы новомодные режиссеры ни старались. Это человек на все времена. Он и сегодняшний, и вчерашний, и завтрашний и вполне попадает под тип, определенный Шопенгауэром. Дон Жуан – воплощенное зло, им правит инстинкт, и, хотя это литературный образ и, с точки зрения обывателя – маргинал с гиперболизированными чертами, – он, пожалуй, интернациональный типаж. Потаскун и мужской шовинист, который даже отталкивает своим цинизмом… К сожалению, подобные типы существует везде. Человечество, несмотря на отдельные благородные порывы, в целом эгоистично, неразборчиво в связях, информационный голод оно утоляет низкопробной продукцией зрелищ и потому неизбежно деградирует. В Америке это началось давно, в нынешней России, вероятно, это пока проба пера… то есть, медленное, но неуклонное сползание в прозападную трясину: сначала анархия при выходе из просоветского мышления, потом ранний империализм, необузданный консьюмеризм – пока подражательный, но постепенно захватывающий все большие слои населения.
– Кто вы по профессии, мистер Хофт? – спросила Виола.
– Я бизнесмен. У меня небольшая бухгалтерская фирма. Вы можете называть меня просто Алекс.
– А я решила про себя, что вы профессор в колледже. Вы словно читаете лекцию студентам.
