– Как вы сказали? Харьковчайник?
У Дарского на лице появилось такое оживление, будто все его лицевые мышцы одновременно пришли в броуновское движение.
– Но это же замечательно! Вы где-то прочитали или сами придумали?
– Сам придумал. Только что.
– Меня вот почему словечко ваше так рассмешило? У меня сосед в доме из Харькова. Петя. Петруша Ткаченко. Так он все ностальгией мучается. А у нас балконы смежные, и вот, бывало, вечерком я выхожу на балкончик с чашкой чая, а Петруша со своей дежурной сигареткой. Я чай попиваю, а он курит, смотрит на беззвездное лос-анджелесское небо и причитает: «Эх, Максик, знал бы ты какие были ночи под Харьковом! А какие звезды! А как пилось под Харьковом!» Я слушаю, слушаю и говорю ему: «Ну чего ты ноешь? Купи билет и слетай в свой Харьков, поглазей на звезды…» На что он отвечает: «Нет, я к этим бандитам ни за что не вернусь!» Представляете, как я его в следующий раз вроде бы невзначай харьковчайником огорошу… скажу: «А не пора ли тебе, Петруша, в харьковчайники переквалифицироваться? А то все кипишь да пар пускаешь в своем американском котле…»
Дарский замолчал и стеснительно добавил:
– Если вы, конечно, не против, поскольку авторство…
– Ну что вы, господин Дарский, я за вас абсолютно спокоен. Если на следующий день этот оборотик появится в интернете – ясно, что, кроме вас или меня, его никто не смог бы туда запустить, а так… пользуйтесь, я вам, можно сказать, дарю мой экспромт. Но при случае можете похвастаться, что одно научное светило – не называя, конечно, моей должности – подарило эту шутку в знак уважения. Вас такой расклад устраивает?
– Более чем… – Дарский приложил руку к сердцу. При этом лицо его приняло таинственное выражение, и он значительно произнес:
– Я сейчас выдам один афоризм. Только прошу вас, – это мой, так сказать, перл. Он появится во вторник в юбилейном шестисотом номере «Вестника», и вы уж, пожалуйста…
Юлиан многообещающе кивнул.
– Так вот, слушайте… – Дарский слегка наклонился вперед и, медленно расставляя слова, произнес: «Старость у мужчины наступает в тот момент, когда его предстательная железа превращается в представительную».
– Недурно! – улыбнулся Юлиан. – Многие оценят…
Взгляд его, как бы невзначай, упал на наручные часы. Вступительный монолог Дарского уже продолжался больше двадцати минут.
– Однако, как говорится, делу – время, потехе – час. Учитывая, что наша с вами беседа уже около получаса забрала, не пора ли вернуться в реальность. Что вас привело ко мне?
Дарский кивнул, и лицо его изобразило несомненное сожаление от того, что приходится возвращаться в чертову реальность, которую легко наряжать в эпиграммы, буриме и максимы, но под чьей лакированной маской нередко прячется неизбывная гримаса стыда и отчаянья.
– Это история из жизни моего отца, но она настолько необычна, что я полностью потерялся, попросту попал в тупик, не в силах размотать весь этот противоречивый клубок… Давайте я вам расскажу все с самого начала, чтобы вы поняли, на каком месте фундамент был построен.
Дарский замолчал, и с некоторой, как показалось Юлиану манерной растерянностью, потер пальцами лоб, словно приглаживал возникшую от внезапно налетевшего ветра легкую рябь морщин.
– Я немного загадками говорю. Вы извините, это мой недостаток, вернее, моя разговорная манера, люблю формулировать с изысками и недомолвками, поскольку жанр, в котором я пишу, требует метафоричности, а мое многословие с моим жанром постоянно вступают в конфликт… Я с этим борюсь, но не всегда успешно… Одним словом, история такая…
Моему папе семьдесят девять лет. Два с половиной месяца назад он с тяжелым инсультом попал в больницу, со всеми вытекающими отсюда последствиями: частичная потеря речи, паралич конечностей, депрессия. Первое время папа все время молчал, и я подозревал, что удар был настолько сильным, что речь уже не восстановится. Но вот, примерно месяц назад он вдруг заговорил. Однако я практически ни слова не понял. Он заговорил на идиш – языке, которого, как я думал, он вообще не знает. Дело в том, что мой папа в четырнадцать лет сбежал из дому – а жил он в маленьком белорусском местечке – и с полмесяца поскитавшись, оказался в Минске. Там нашел какую-то дальнюю родственницу, первое время ютился у нее, пока не поступил в институт, и стал вскоре образцовым советским студентом, комсомольским активистом и будущим инженером-механиком. Свой местечковый быт он постарался забыть навсегда, фактически отрекся от всего, что напоминало ему о его детстве. И он очень бы преуспел. Но тут началась война, а было ему семнадцать лет. Он эвакуировался, продолжал учебу в эвакуации и перед окончанием войны был мобилизован и даже участвовал в боевых действиях. После войны, будучи очень целенаправленным человеком, он уверенно продвигался по служебной лестнице с уклоном в партийную работу. В тридцать три стал председателем профкома своего завода, а еще через пять лет заместителем секретаря парторганизации и почти два десятилетия продержался в этой должности.
