Речка за моим окном полностью

БАЗАЛЬТОВ. А чего вы удивляетесь? В этом мире нет решительно ничего нового. Всё уже когда-нибудь да было. И я был, и мой Тришка-негодяй когда-нибудь был, вот и вы − тоже ведь уже были, мой дорогой…

ЛАДОГИН. Я?! Ну что вы!.. Меня никогда не было… Я − впервые…

БАЗАЛЬТОВ. Да бросьте вы! Всем так кажется. Каждому лестно думать о себе, что он единственный в истории Вселенной…

ЛАДОГИН. Но я-то уж точно − единственный… Насчёт меня − ошибаться изволите…

БАЗАЛЬТОВ. Всё старо, мой дорогой господин − как вас там! Всё старо!.. (Поправляет одеяло, основательно укутывается в него.) Одно и то же! Всегда и везде − одно и то же! Невыносимая скука, доложу я вам, эта самая жизнь… Удивляюсь некоторым людям: что они хорошего в ней находят…

ЛАДОГИН (прижимая тетрадь к груди). Хе-хе… Ваша правда, ваша правда… Однако же у меня очень много дел сегодня… Рад был… Честь имею… Прощайте!

Пятится, пятится… И − исчезает за дверью.

БАЗАЛЬТОВ. Прощайте! Ох-хо-хо!.. Грехи наши тяжкие… И за что я так наказан: жить, жить и жить… Зачем?..

Зевая, засыпает.

А тут как раз и − затемнение. Очень кстати.

Базальтов и Тришка спят. И вдруг − дверь распахивается. И врывается запылённый и разгорячённый поэт по фамилии Утехин. Врывается и потрясает над головою пистолетом.

УТЕХИН. Базальтов! Базальтов! Друг мой Базальтов! Я пришёл проститься с тобою навсегда!

БАЗАЛЬТОВ (просыпаясь и продирая глаза). Ну, кто это там ещё? А-а!.. Так это ты, Утехин? Да что случилось, приятель?

УТЕХИН. Всё! Всё!! Всё!!! Всё кончено!!!! Я выхожу из игры!!!!!

БАЗАЛЬТОВ. Да что кончено? Объяснись!

УТЕХИН. Всё кончено! Всё погибло! Она ушла к другому!

БАЗАЛЬТОВ. Ну хорошо: допустим, ушла. Но какое (зевает) это имеет отношение ко мне? И вообще, Утехин, не подходи так близко! Ты с улицы! Весь разгорячённый, потный, пыльный! И убери пистолет!

УТЕХИН. Ах! Ты ничего не понимаешь! (Прячет пистолет.)

БАЗАЛЬТОВ. Так ведь ты ничего толком и не объясняешь.

Утехин всхлипывает, всхлипывает; и вот он уже совсем плачет! Утирает рукавами слёзы, и тут только выясняется, что они у него − ну то есть рукава − какой-то противоестественной длины; более того: они явно имеют тенденцию удлиняться всё больше и больше, словно они − живые. Или с тайным моторчиком.

Э! А что у тебя с рукавами?

УТЕХИН. Ах!.. Пустое!.. (Во мгновение ока приводит рукава в порядок.) Разве дело в рукавах!.. Пойми: я посвятил ей божественные, воистину небывалые стихи! Ты только послушай, какие дивные стихи я ей сочинил!

БАЗАЛЬТОВ (морщась). Ради бога! Избавь меня от своих стихов!

УТЕХИН. О, эти чарующие звуки моей божественной лиры! (Снова теряет контроль над рукавами.) О, как прекрасен Я! А она говорит, что я − голодранец! Что я не смогу её содержать так, как то ей приличествует! И что Турусов − не чета мне!!! Но позволь: кто же такой этот Турусов?

БАЗАЛЬТОВ. Ну и кто?

УТЕХИН. Жалкий скопидом и обыватель − вот кто! Филистер и убеждённый лавочник! Скряга и сутяга! И вот к нему-то она и ушла! От меня! К нему! А я-то!.. Нет, каков я-то!..

Катастрофически удлинившимися рукавами утирает нахлынувшие слёзы.

БАЗАЛЬТОВ (со слабым интересом). Ну и каков же?

УТЕХИН. Я сочинил ей гениальные стихи! Ты только послушай!

Базальтов делает протестующие жесты, но тщетно.

УТЕХИН (укоротив свои рукава почти до плеч, вскакивает на стул и начинает декламировать).

Тебе! Но огненною страстью

Во мне гремит грядущий бой!

Я брошу вызов самовластью,

И мы расстанемся с тобой!

Но − пламенеющая младость

И − огнедышащая сладость

Повергнут недругов во прах!

Низринут с пьедестала страх!

И мы отправимся тропою

Неведомых, далёких стран

В неодолимый океан.

Воспрянув, мы войдём с тобою

В пленительный, блаженный храм,

Моя прелестная мадам!

(Спускаясь со стула и садясь на него же.) И вот, после этих очаровательных, восхитительных стихов она и ушла от меня к этому ничтожнейшему Турусову! (Рыдает. Рукава − неизменны. Они уже больше не будут ни удлиняться, ни укорачиваться.)

БАЗАЛЬТОВ. Я бы на её месте сделал бы то же самое.

УТЕХИН. Как? Неужто? И ты, Брут??? (Изумлённо и страшно смотрит на Базальтова.)

БАЗАЛЬТОВ. Только давай так: без этих лишних душещипательных воплей. И я − не Брут, но и ты − не Юлий Цезарь!