Вечерние прогулки на Панской пешеходной улице в третий месяц весны, когда брусчатка, полностью очистившись от грязной наледи и мутных луж, высохла, и стук женских каблучков будоражит воображение будущими приятными знакомствами с продолжением (а впереди еще бездонная прорва теплых дней) Максим любил больше всех других вечеров в году. Каждый раз, попадая на Панскую после пяти, молодой человек улавливал присутствие чего-то незримого, таинственного, еще не наступившего, но уже грядущего. В последнюю неделю весны энергетика одной из самых старых улиц города набирала силу, становилась явственней, растекалась по тротуарной плитке, затапливала улицу, поднималась до самых флюгеров на крышах невысоких домов позапрошлого века, подпиравших широкую пешеходную зону с двух сторон. Воздух сгущался, к атомам кислорода и азота примешивалось что-то странное, с детства знакомое, ностальгическое, дразнящее, пугающее… В эти колдовские минуты гуляющие по Панской люди становились беспечными, теряли чувство времени; холодный разум сдавался под натиском горячего сердца, и душа искала приключений. И ни в какой другой месяц и час здесь не было столько музыкантов, жонглеров, танцоров, акробатов, мимов, клоунов и прочих обладателей зрелищных талантов, сколько в мае после пяти. Магия весенних вечеров на Панской притягивала уличных артистов.
Максим сновал между плотными кольцами людей, медленно переходя от одного к другому, высматривая какое-нибудь оригинальное представление. И ближе к концу Панской он кое-что приметил. Это был тот случай, когда, любуясь невероятными трюками, мозг отказывался верить, что человек на такое способен. В движениях артиста прослеживалось что-то противоестественное, но завораживающее. Впрочем, тот, кто такое вытворял, и впрямь не очень был похож на обычного человека.
Ростом он в два раз превосходил самых высоких мужчин в людском роду. Пропорции великана противоречили общепринятым канонам природы. Ноги уходили в высь на три метра, от плеч тянулись такие же бесконечно длинные руки. Короткое туловище и немалых размеров голова прибавляли телу еще сто с лишним сантиметров.
Изо лба, оттуда, где обычно начинается линия роста волос, выползали шесть ржавых, местами погнутых прутьев, опускались вниз и врастали в кожу за подбородком, их пересекали еще шесть железных прутьев, протянувшихся от уха до уха. За кривой клеткой проглядывало что-то неживое и совсем непохожее на человеческое лицо.
Голову покрывал капор из толстой шерстяной ткани: от одного только вида грубой колючей темно-серой материи хотелось чесаться, и некоторые зрители волей-неволей драли себя ногтями, будто острые ворсинки вонзались в них, а не в кожу выступающего. Старый потасканный головной убор с парочкой заплаток расхлябанно болтался, когда артист виртуозно демонстрировал собравшимся зевакам ловкие извороты и акробатические комбинации, от которых захватывало дух. На секунду Максиму показалось, что голова под капором имеет ассиметричную форму.
Непропорционально длинное тело существа скрывал комбинезон просторного кроя из гобелена. Переплетение нитей в ткани являло миру мрачных непостижимых персонажей; тканые рисунки вселяли в сердца смотрящих легкую необъяснимую тревогу. Максим никогда не видел и не слышал о существах, много раз повторяющихся в узорах материи. Они не жили в мифах, не пугали в сказках, их не побеждали в легендах, не избегали в преданиях — ни в одной людской выдумке не встречались подобные твари.
Максим подошел ближе, протиснулся между столпившейся изумленной публикой в первый ряд, и, раскрыв рот, смотрел, как артист ловко балансирует стоя вниз головой на одной конечности, тянущейся от правого плеча, при этом остальными бесконечно длинными частями тела выписывает в воздухе невиданные загогулины. Потом он встал на две руки, штанины немного сползли, оголив матовые желтовато-белые палки. Артист раскинул ноги в поперечный шпагат и подпрыгнул: раз и два, и три… И при каждом отрыве от земли он разводил руки в стороны, закручивался юлой и аккуратно приземлялся. Затем артист перешагнул через плотное кольцо людей и покатился вокруг толпы колесом, да так быстро, что никто не мог разглядеть где руки, а где ноги. И когда все потеряли его из виду, он неожиданно очутился внутри круга, вывернутый в акробатический мостик. Он снова начал подпрыгивать и подгибать под себя длинные конечности, успевая несколько раз ударить их друг о друга. В глухом стуке зрители услышали мелодию, смутно знакомую… Она, как волчок, крутилась на тонкой грани между «вспомнить» и «забыть навек»; казалась, вот-вот, чуть-чуть — и сразу все поймешь, но стоило попытаться, как простые нотки удалялись во тьму. И никто среди восхищенной охающей публики не мог припомнить — откуда эта музыка.
