О тезисах заговорила вся грамотная Германия. Тысячи людей ждали такого протеста, и сдерживаемый антиклерикализм многих поколений затрепетал, обретя голос. Продажа индульгенций сократилась. Но многие защитники поднялись, чтобы ответить на вызов. Сам Тецель с помощью нескольких профессионалов ответил на него в «Ста шести антитезах» (декабрь 1517 года). Он не делал никаких уступок и не приносил извинений, но «временами давал бескомпромиссную, даже догматическую санкцию простым теологическим мнениям, которые едва ли были согласны с самой точной ученостью».18 Когда эта публикация попала в Виттенберг, лоточник, предлагавший ее на продажу, был атакован студентами университета, а его запас в 800 экземпляров был сожжен на рыночной площади, что Лютер с радостью не одобрил. Он ответил Тецелю в «Проповеди об индульгенциях и благодати», закончив ее с характерным пренебрежением: «Если меня называют еретиком те, чьи кошельки пострадают от моих истин, мне нет дела до их брани; ибо так говорят лишь те, чей темный разум никогда не знал Библии».19 Якоб ван Хоогстратен из Кельна разразился ругательствами в адрес Лютера и предложил сжечь его на костре. Иоганн Экк, вице-канцлер Ингольштадтского университета, выпустил памфлет «Обелиски» (март 1518 г.), в котором обвинил Лютера в распространении «богемского яда» (ереси Гуса) и подрыве всех церковных порядков. В Риме Сильвестр Приериас, папский цензор литературы, опубликовал «Диалог», «утверждающий абсолютное верховенство папы в выражениях, не совсем свободных от преувеличений, особенно растягивая его теорию до неоправданных пределов в вопросе об индульгенциях».20
Лютер ответил на это латинской брошюрой Resolutiones (апрель 1518 г.), копии которой он отправил своему местному епископу и Папе Римскому — в обоих случаях с заверениями в ортодоксальности и покорности. Текст брошюры очень хорошо отзывался о Льве X:
Хотя в Церкви есть и очень ученые, и очень святые люди, тем не менее, таково несчастье нашего века, что даже они…. не могут помочь Церкви….. Теперь, наконец, у нас есть превосходный понтифик, Лев X, чья честность и образованность радуют слух всех добрых людей. Но что может сделать этот благодетельнейший из людей в одиночку, в столь великом смятении дел, достойный, как и он, царствовать в лучшие времена?…. В наш век мы достойны только таких пап, как Юлий II и Александр VI… Сам Рим, да, Рим более всего, теперь смеется над добрыми людьми; в какой части христианского мира люди более свободно насмехаются над лучшими епископами, чем в Риме, истинном Вавилоне?
Непосредственно Льву он признался в незаслуженном смирении:
Благословенный Отец, я припадаю к ногам Вашего Святейшества со всем, что у меня есть. Ускоряй, умерщвляй, призывай, вспоминай, одобряй, порицай, как покажется тебе благом. Я признаю ваш голос как голос Христа, живущего и говорящего в вас. Если я заслужил смерть, я не откажусь умереть.21
Однако, как отмечали советники Льва, «Резолюции» утверждали превосходство экуменического собора над папой, пренебрежительно отзывались о реликвиях и паломничестве, отрицали избыточные заслуги святых и отвергали все дополнения, внесенные папами за последние три столетия в теорию и практику индульгенций. Поскольку они были основным источником папских доходов, а Лев был в затруднении, как финансировать свои филантропии, развлечения и войны, а также администрацию и строительную программу Церкви, измученный понтифик, который сначала отмахнулся от спора как от мимолетной стычки между монахами, теперь взял дело в свои руки и вызвал Лютера в Рим (7 июля 1518 года).
Лютеру предстояло принять критическое решение. Даже если самый любезный папа отнесется к нему снисходительно, он может оказаться вежливо замолчавшим и похороненным в римском монастыре, чтобы вскоре быть забытым теми, кто сейчас ему аплодировал. Он написал Георгу Спалатину, капеллану курфюрста Фридриха, предлагая немецким князьям защитить своих граждан от обязательной выдачи в Италию. Курфюрст согласился. Он высоко ценил Лютера, благодаря которому процветал Виттенбергский университет; кроме того, император Макс, видя в Лютере возможную карту для дипломатических споров с Римом, посоветовал курфюрсту «хорошо заботиться об этом монахе». 22
