– Яша! Если бы ты был идиот, то я бы с тобой говорил, как с идиотом! Но я тебя за такого не знаю, и упаси боже тебя за такого знать. Поэтому слушайте, Яша, таки как я имею вам сказать несколько слов. – Закончив фразу, мужчина лет тридцати-сорока аккуратно отсоединил от подбородка накладную бороду, положив её на столик трюмо рядом с открытым саквояжем, а потом снял усы.
Всё это время он внимательно наблюдал в зеркале за коренастым, небольшого роста юношей лет четырнадцати-пятнадцати с раскосыми чёрными глазами, выделявшимися на лице, с которого никогда не сходит южный загар.
Молодой человек поправил на себе сюртук, который был явно с чужого плеча, после чего с не менее выраженным еврейско-одесским говором спросил:
– И що це за нискалько слов, товарищ Николай?
Тот, кого назвали товарищем Николаем, в этот момент снял с себя парик, изображавший купеческую причёску под «скобу», положил его в саквояж, стоявший на трюмо, туда же положил бороду с усами, после чего повернулся к юноше и произнёс:
– Жил соби, Яша, великий князь, як вильна птах, и вот он загинув через дуристь. Пришов еврей, схожий на хлопчика, и стрельнув ни в якую-ти жистяную банку, а в живот человеку. – Из речи говорившего внезапно исчез акцент и суржик. – Три раза выстрелил, Яша, и не из рогатки, а из пистолета Джона Мозеса Браунинга. А потом ещё и женщину этот мальчик убил! Нужны ли тут слова, Яша?!
Мужчина вновь повернулся к трюмо, взял со столика банку с каким-то кремом и начал втирать его в подбородок и щёки.
– Я зляковся, товариш Николай, коли он таки встав и пишов на мене. Вин був величезним. Я и стрельнув раз. А вин не падаэт. Я ищо стрельнув. А потим ця баба кинулася, я и в неи стрельнув. – Юноша, точнее сказать, мальчишка от волнения покраснел и перешёл на суржик.
– Яша, говорите по-русски. И желательно чисто говорите. Вам теперь нельзя привлекать к себе внимание. – Мужчина вновь повернулся к собеседнику. – И да, Яша, ви таки переоденьтесь в ту одежду, що я для вас приготовил.
Когда мальчик-юноша вышел в другую комнату, мужчина застыл перед трюмо в глубокой задумчивости. Французский гражданин Мишель Дюбуа, он же «товарищ Николай», он же Михаил Алексеевич Рачинский, он же Михаил Павлович Шпейер по рождению, плюс ещё несколько имён и фамилий, как и гражданств, и подданств разных стран, задумался над сложившейся ситуацией, которая неожиданно вышла из-под контроля, его контроля, а он этого не любил.
Михаил был сыном председателя известного в Российской империи «Клуба червонных валетов» Павла Карловича Шпейера. Матери своей он не знал, но ею была не Сонька Золотая Ручка, которая являлась матерью по слухам, ходящим в криминальной среде. Отец при встрече в Париже, которая состоялась три года назад, так и не ответил ему на прямой вопрос, хотя уже тридцать лет прошло тогда с его рождения. Видимо, эта женщина была ещё жива, и наличие незаконнорождённого сына могло её скомпрометировать.
Воспитывался Михаил в семье Алексея Александровича Рачинского, чей род происходил из Польши и был известен с ХIII века. Прародителем этого рода, как утверждала семейная легенда, был один из рыцарей королей Мешка I и Болеслава Храброго. Один из братьев Алексея был известный учёный, профессор ботаники Московского университета, переводчик на русский язык книги Чарльза Дарвина «Происхождение видов» надворный советник Сергей Александрович Рачинский.
Их дед был генерал-майором, петербургским полицмейстером Антоном Михайловичем Рачинским, сестра жены которого, Екатерина Николаевна Потёмкина, была супругой Василия Семеновича Огонь-Догановского, известного тем, что за один вечер в 1828 году он выиграл в карты у самого Пушкина под вексель больше тридцати тысяч рублей.
Внучатым племянником Василия Семеновича Огонь-Догановского был кассир «Клуба червонных валетов», известный карточный игрок и кутила Алексей Огонь-Догановский – лучший друг Павла Шпейера, отца Михаила.
Вот такие запутанные родственные и дружеские связи привели к тому, что новорождённый Михаил оказался в семье одинокого дворянина Алексея Александровича Рачинского, был усыновлён им, получил отличное домашнее образование, знание четырёх европейских языков на уровне их носителей, не считая латыни и древнегреческого.
Кроме домашних учителей, которые вдалбливали в молодое дарование знания восьмилетней гимназии, у Михаила был ещё один учитель – его «дядя» Алексей Огонь-Догановский.
