Тогда из туалета вышли два сантехника – Николай и Колька – и, приступивши, стали выговаривать ему: «Ты академик, а не знаешь, что есть две системы: с прямым впуском и с косым – и они несовместимы. Тебе обманом дали вместо одного унитаза другой. И теперь, если его поставить, выбирай: или дверь не откроется и мы, поставив его, будем в туалете вечно, либо не закроется никогда».
Он ответил: «Есть и третья система, которая вовсе не дает выбора, но это не значит, что из нее нет выхода».
Но не поняли сантехники его и ушли курить надолго, а он стал работать.
Тогда жена его сказала мне: «Иди к ним. Ты знаешь язык их», – и дала мне бутылку аргумента.
Они отвечали: «Попробуем». И, не устояв против того аргумента, работали, как привыкли.
И он – как привык: думал.
Когда же настал вечер, вышли они, не отмыв рук от трудов своих, и сказали с гордостью честного человека: «Мы сделали все, что позволяет система».
И я подивился, узнав метафору, ибо услышал в их гордости свою гордость, а в их словах – свои и многих, кто почитал себя вполне честным человеком.
Придя к туалету, увидел, что и дверь закрывается, и унитаз стоит, но воспользоваться им можно с трудом и неудобствами.
Возвратясь в кухню, я рассказал ему, но он метафоры не узнал, ибо не было у него опыта совмещения с системами, который был у сантехников: Николая, Кольки и меня.
И подумал я, что он скажет: «Они сделали то, что могли, а ты сделай то, что ты можешь. Не укоряй другого за непонимание и неумение. Но себя за понимание и неумение кори».
Но он сказал: «Спасибо!» И продолжал думать.
14 декабря 1989 года в 6 часов утра мне позвонил редактор «Огонька» Лев Гущин и сказал, что западные радиостанции сообщили: умер Сахаров. Через минуту я разговаривал с Еленой Георгиевной Боннэр.
– Приходи сейчас. И возьми камеру. Я этого не люблю, но понимаю, что надо. Посидишь с Андрюшей, пока мы с Зорей разбираемся с бумагами.
Они с сестрой сидели в небольшой двухкомнатной квартире, в которой до ссылки в Горький жили впятером: Сахаров с Боннэр, ее двое детей и мама, старая большевичка, которой эта «жилплощадь» принадлежала.
– Пойдем.
Мы спустились на этаж ниже, где было точно такое же, более чем скромное жилье (правда, расположенное зеркально), полученное ими после возвращения из Горького. На тахте, застеленной клетчатым пледом, ниже подушек в майке и джинсах лежал Андрей Дмитриевич. Ноги его опирались на венский стул. Двум нездоровым женщинам – Елене Георгиевне и ее сестре Зоре Львовне – удалось затащить его с пола, на который он упал, сраженный сердечным ударом, на постель, но подтянуть на подушки не хватило сил. Этот неудобный покой меня потряс. Как жил…
– Возьми на кухне табуретку, сядь здесь и снимай всё, что будет происходить. Потом не вспомним. А я пойду наверх смотреть бумаги. Скоро приедут судмедэксперты.
Мы остались вдвоем. За несколько дней до этого Андрей Дмитриевич позвонил часов в десять вечера и попросил зайти. Должен был прийти наш военный, который хотел подтвердить, что огонь по своим, которых могли полонить афганцы, о чем говорил Сахаров на съезде и за что его подвергли всенародной травле, – реальность. Мы вдвоем провели в ожидании ночь. Офицер не пришел. Разговаривали, пили чай со свежим миндальным печеньем, которое доставали из бумажного пакета.
– Откуда у вас эта прелесть?
– Купил на съезде. Теперь я подкупленный депутат, – сказал он с замечательной ироничной улыбкой. Эта улыбка осталась со мной…
Я сидел и вспоминал. Открылась дверь и вошла Боннэр.
– Идем на кухню, покажу, что нашла в Андрюшиных бумагах. – Она положила не стол фотографию с обрезанными от обтрепанности углами, слегка порванную, видимо, от частого предъявления. – Эту карточку он подарил мне во время ухаживания. Питерская подруга, которой я ее послала, чтобы показать, сказала: «Красивый. Но он, часом, не выпивает?» Не выпивал. Твоя?
– Да. Дайте мне.
– Нет. Пересними. Когда она сделана?
– Первого марта семьдесят первого года.
– Мы с ним еще не были знакомы.
– Знаю. Я рассказывал про эту съемку, когда первый раз пришел к вам после Горького. У него на рубахе вместо верхней пуговицы была английская булавка. Вы с вызовом ответили: при мне все пуговицы у Сахарова всегда были пришиты. Но в дом пустили.
– Дверь, как ты помнишь, не закрывалась. Мог сам войти. Негативы есть, напечатаешь.