Ладно, с «Размышлениями» разберемся – скажет бдительный читатель прокурорским тоном, ибо прошлая жизнь выработала у него тон безоговорочного осуждения или одобрения (тон мнимого участия в общественном процессе). Но ведь и до, и после «Размышлений» академик писал что-то, что «не надо», защищал кого-то, кого «не надо», и получил Нобелевскую премию, которую, как известно, хорошему человеку не дадут.
Образ врага средства массового гипноза создавали с благородной целью – освободить своих пациентов от необходимости думать. Они берегли читателя, слушателя и зрителя от большой беды, которая могла возникнуть в связи с этим процессом: сначала думать, потом задуматься, а потом, глядишь, формулировать свои мысли. То, что в действительности говорил Сахаров, о чем он писал, могло побудить честного человека встать на защиту академика. Защитник мог невинно пострадать, что прибавило бы Андрею Дмитриевичу хлопот, поскольку он поставил себе целью жизни защиту.
Можно продолжить перечень тех мер, которые считал Сахаров необходимыми, чтобы вывести страну из кризиса:
«Полная экономическая, производственная, кадровая и социальная самостоятельность предприятий… Полная амнистия политзаключенных… Обеспечение реальной свободы убеждений, свободы совести, свободы распространения информации… Законодательное обеспечение гласности и общественного контроля над принятием важнейших решений… Закон о свободе выбора места проживания и работы в пределах страны… Обеспечение свободы выезда из страны и возвращения в нее… Запрещение всех форм партийных и служебных привилегий, не обусловленных непосредственно необходимостью выполнения служебных обязанностей. Равноправие всех граждан как основной принцип…»
Можно и еще продолжать: о борьбе с алкоголизмом, о резком улучшении качества образования, об усилении мероприятий по борьбе с отравлением воды, воздуха и почвы…
…Но пора на перрон: 37-й скорый прибывает в 7.00 на первый путь Ярославского вокзала.
Я подъезжал к Комсомольской площади, своим поступком демонстрируя себе пока одному возможность свободного выбора (не беря в учет, что для журналиста он складывается минимум из двух составляющих: вольного избрания темы и условий ее реализации). Потом окажется, что ни мой событийный репортаж о возвращении Сахарова, ни серьезное интервью, которое академик давал нам с Олегом Морозом, напечатать не удастся. Но это потом, и это будет зависеть не от нас, а пока я свободно и без страха бегу по платформе к носильщику, чтобы спросить, куда приходит горьковский, и он, опережая вопрос и вычислив меня по фотосумке, говорит: «Беги на дальнюю – ваши все там».
Не имея времени обойти пути «как люди», прыгаю с одной платформы, пересекаю рельсы и карабкаюсь на другую, обледенелую. Карабкаюсь и вижу, как подходит поезд и как, стоя рядом, наблюдает за мной толпа вооруженных фото- и телекамерами западных репортеров. Никто не подает мне руки, чтобы помочь (правда, и никто не сталкивает на шпалы). Выбравшись наверх, я спешу наугад к тринадцатому, кажется, вагону, сжимая в одной руке аппарат, а в другой магнитофон, чтобы успеть задать вопросы, которые зададут все: «Чем вы будете заниматься?» – «Наукой. Уже сегодня я пойду в ФИАН на семинар». – «Как вы воспринимаете то, что происходит в стране?» – «С большим интересом и надеждой». – «Как вы узнали, что можно возвратиться в Москву?» – «Пятнадцатого декабря нам установили телефон и сказали, чтобы я ждал звонка. В три часа позвонил Михаил Сергеевич Горбачев и сказал, что принято решение о моем возвращении в Москву и о возвращении моей жены. Я поблагодарил Михаила Сергеевича и сказал, что моя радость от этого решения омрачена вестью о том, что в тюрьме погиб мой друг, правозащитник Анатолий Марченко, что меня волнует судьба…»
В толпе, потеряв страх и несвободу, подумал: а озаботил бы я первое лицо страны, позвонившее с такой вестью, судьбой людей, которые нуждаются в его (или моем) участии? Нет, не озаботил бы… Раньше.
Гражданин академик, гражданин академик…
Надо написать, думал я, материал с единственной целью, чтобы поменять местами эти слова. С вызовом искал я глазами на перроне тех, кто может (нет, мог до этого утра) запретить мне это сделать. Но их не было.
Я увидел тех, кто взглядом мне показывал: «Давай, сынок, можно!» – и почувствовал облегчение раба.
Однажды в Ереване после землетрясения Сахаров подошел к вертолету, на котором он никогда ранее не летал, и, опасливо посмотрев на тонкий пропеллер, сказал, что если закрепить трос за концы лопастей и попробовать поднять машину, они обломаются и вертолет останется на земле. Но когда они вращаются, возникают различные напряженности, увеличивающие прочность, и это позволяет хрупкой конструкции оторвать от земли значительный вес.
Тогда я понял его слова как буквальную попытку успокоить себя и меня. Наверное, Андрей Дмитриевич это и имел в виду, однако прошло время, и мне показалось, что в этом техническом экскурсе открылся иной смысл.