Их объединяло что-то, безусловно, природное. Он был волен, и она свободна. Жена Люда и дочь Алена видели Ивана Андреевича только поздним вечером (если он не ночевал в Конюшне) или из своей квартиры в двухэтажном домике, окна которой выходили на наш садик и мастерскую. Он бесконечно работал – крыл и ремонтировал крыши, реставрировал мебель и иконы, занимался в научных залах библиотек историей колоколов, писал статьи. Он помогал всем и всегда с радостью, не требующей ответа. Он жил в любви. Внутри любви. В застолье (мы помним, он почти не пил – хватало радости и без этого). Ваня смущался, когда ему говорили добрые слова. Среди вечера, всегда неожиданно, он надевал кепку и со словами «Ну, я пошел» исчезал.
У Андреича и Дуси были свои отношения. Дуся встречала его на улице и скакала домой так скоро, что иной раз врезалась головой в закрытую дверь. Они вместе лежали на крыше в теплые солнечные дни, занимаясь, по определению Духина, любимым физкультурным упражнением – «жимом двумя глазами». Она скучала без него, но допускать снисходительность по отношению к себе не разрешала никому. Тот эпизод, с которого я начал рассказ, завершал шестидневный поиск сбежавшей Дуси.
Днем Дуся была, а сейчас 22.30 и ее нет, иду искать.
Дуся не пришла ночевать, ходил до 3-х часов ночи. Разогнал собак. Беседовал с охранником. Он сказал, что видел ее днем на колесе джипа.
Я весь в печали. Дуси нет. Я уж думаю: не увез ли кто ее?
Все исходил, и грустно сидеть одному, никто не стучит коготками по лестнице, но я надеюсь на ее возвращение.
Дуся не пришла.
Утро. Один. Надежды на возвращение Дуси нет.
И огромными буквами на чистом (!) хорошем листе бумаги:
Через 6 дней нашел Дусю в доме 31. Ты не представляешь, какие радости я пережил, а она орала, когда я тащил ее за шкирку домой. Ура!
Ваня всюду ходил пешком и, проходя мимо помоек, нет-нет да и находил что-нибудь ценное. То работающий электрофон на 78 оборотов, то ящик пластинок, то этюд Коровина, заклеенный иллюстрацией из старого «Огонька», то венские стулья дореволюционной фабрики «Братья Тонетъ».
Юра, сиди на стульях смело, не вешай голову свою и не стыдись, не в этом дело, мы на помойке в честном взяли их бою. Они ошкурены, зашпаклеваны и покрыты Salon Holz!
Помоечная коллекция была попутным развлечением. Основной его страстью, как я уже писал, было изучение поддужных колокольчиков. Как-то в Музее Пушкина на Пречистенке я устраивал выставку «Пушкина нет дома». Фотографии, сделанные ночью в квартире поэта на Мойке, экспонировались в полной темноте. Посетители ходили со свечами, то и дело натыкались на три шатающиеся стойки, к которым были привязаны колокольчики из коллекции музея. Нестройный звон был отличным акустическим фоном.
Директор музея Евгений Богатырев, рассказывая о коллекции «позвонков», посетовал, что никто не может определить, какой они поры.
– Я приду с Духиным, и он определит за час.
Духин определил. Двенадцать колокольчиков, как оказалось, были современниками Александра Сергеевича.
– Пушкин мог их слышать, – сказал Ваня. – И по колокольчику его могли встречать. Станционные смотрители по звону легко различали, какой службе принадлежит экипаж: фельдъегерской или постовой или вовсе контрабандной.