Я иду рядом с ним, стараясь держать шаг вровень, но подполковник двигался как танк — бесшумно, уверенно и с неизменным холодным спокойствием.
— Твоё дело выделили в отдельное производство, — наконец произносит он, будто кидает камень в воду.
— Выделили? Почему? — мой голос звучит спокойно.
Смотрю прямо перед собой.
На базе жизнь кипит, но ее вкус сейчас горчит. Гул вертушек, рык БМП, солдаты таскают ящики, кто-то чинит броню, кто-то чистит оружие.
Пыль поднимается на солнце, как дым, пахнет машинным маслом и пересохшей землей.
— Из-за Коршунова? — спрашиваю, хотя знаю, что это только верхушка айсберга.
— И из-за него. И из-за Горелова. Жалобы множатся. А ведь ты успел и полезного «языка» взять — Джеймса, и пограничников спас. Но, видимо, кому-то это всё не нравится.
Его взгляд скользит по базе, как прожектор.
Мы проходим мимо строя солдат. Ребята подтянуты, но по глазам видно — устали. Один из них пытается незаметно поправить ремень, но замирает, когда видит Ярового.
Его взгляд суров, и кажется, он замечает каждую деталь.
— Жалобы пишут, делать им нечего, — говорю, глядя вперёд. — Одни и те же фамилии всплывают.
— Коршунов с Гореловым– понятно. Лейтенанты с амбициями генералов. Им, видимо, не понравилось, что ты позже них прибыл в часть, а успел уже не раз отличиться.
Яровой смотрит на меня боковым взглядом, но уголки губ еле заметно подрагивают — это у него такое подобие улыбки.
Мы идём дальше, мимо ремонтных боксов. Там, среди мотков проводов и остатков разобранной техники, пара солдат возится с БТРом. Один из них чертыхнулся, и гаечный ключ глухо звякнул об металл.
— Механики опять технику мучают, — качает головой Яровой. — Как думаешь, долго они её собирают?
— Судя по выражениям — долго, — отвечаю.
Мы останавливаемся. Подполковник подтягивает свою кожаную папку.
— Говорят про тебя, ты слишком инициативный. А ещё эти документы, — поднимает на меня глаза подполковник.
— Документы настоящие. Вы же это знаете не хуже меня.
— Я –то знаю. Но они сами хотят проверить. Но, знаешь, Беркут, генерал, который сюда летит, едет не только за этими документами.
— А за чем ещё?
— За тобой. Слишком уж ты полезен оказался, слишком удачно спас пограничников. У некоторых звёздочки на погонах от этого тускнеют. Понимаешь?
Я понимаю. Слишком много удачи — тоже порок.
— Думаю, тебе повышение светит, — добавляет он вдруг, — но пока это только мои догадки. Разберутся.
Над базой разносится звук вертолётного мотора.
Вертолёт в небе идёт на посадку. Солдаты замирают, поднимают головы. Это уже не просто шум, это волнение, которое разливается по всей базе.
— Видишь? — Яровой останавливается и смотрит на винтокрылую машину. — Даже ещё не приземлился, а они уже шепчутся.
— Про меня? — удивленно спрашиваю я.
— И про тебя тоже, -усмехается подполковник. — Но больше про генерала. Все понимают, что его прилёт — это не мелочь.
Тишина над базой лопнула, как перезревшая ягода, когда вертолёт с красными звёздами на борту коснулся земли. Взметнулась пыль, солдаты, стоявшие вдоль посадочной площадки, вытянулись по стойке «смирно», а офицеры нервно переглядывались. Никто не знает, чем это обернётся для части.
Яровой рядом, глаза прищурены, руки сжаты за спиной.
— Прилетел! Нам с командиром генерала еще встречать, — говорит Яровой и быстро идёт на площадку.
Прежде чем уйти, смотрю на то, как из вертолета первым выходит генерал. Высокий, сухощавый, в идеально отглаженной форме. Его взгляд сканирует, как рентген…
Скоро в воинской части станет жарко, надо подкрепиться, решаю я. И направляюсь в столовую.
У двери толпится народ. Время обеда. Захожу внутрь.
В офицерской столовой всегда шумно.
В столовой пахнет жареным луком и разогретым гороховым супом, вперемешку с неизменным ароматом каких-то местных специй.
Столы в ряд, деревянные, обшарпанные, но выдраенные до блеска. Скрипят скамейки, когда бойцы садятся, ставя алюминиевые миски и кружки перед собой.
В углу что-то громко обсуждают сержанты, перешёптываются молодые лейтенанты.
А за нашим столом уже сидят Колесников и Гусев. Увидев меня, они одновременно поднимают головы.
Меня встречают. Эти двое всегда словно из другой оперы, смеются, подкалывают, но в бою надежнее их не найти.
— Эй, Беркут! — машет рукой Колесников. — Кто-то в кабинет начальства на тебя такое настучал, что генерал аж из Союза летит. Мы тут ставки принимаем — сядешь ты или звезду на погоны получишь!
— Хватит трепаться, — отмахиваюсь.
— А чего? Все в части гудят, — подхватывает Гусев. — Кто там прилетел, зачем? Говорят, генерал — человек железный, только таких в Союзе отбирают.
Колесников ухмыляется.
— Беркут, это всё твои фокусы с языком. Ну, за такой «подарок» тебя, может, и простят. Но говорят, всё по твою душу.
— Тише, — останавливаю их, но в голове уже свербит.
Всё это становится слишком серьёзным.
Но не для Сашки Колесникова. Он мгновенно переключается.
— Слушай, Беркут, у нас тоже тут есть новости! — Он улыбается шире всех. — Сейчас будут угощать шедевром кулинарного искусства.
— Не понял? — бросаю я.
