— И запомните, Беркутов, — он поднимается, и я поднимаю взгляд на его сверкающую звезду Героя. — Если в моих руках окажется хотя бы тень сомнения в вашей лояльности… я закончу с этим быстро.
На этом разговор заканчивается, я выхожу из кабинета с тяжёлым чувством. Вроде бы похвалили, вроде бы обещали награду, но в каждом слове Жигалова я чувствую — всё висит на волоске. Один неверный шаг — и всё, что я построил, может рухнуть.
Сжимаю крепко зубы. Генерал, несмотря на то, что разговаривал со мной вполне доброжелательно, явно пытался сломить меня, поставить на место.
Но что за этим стоит?
И кто на Родине решил, что я стал неудобным?
Уже предвкушаю, как Колесников мне скажет.
— Ну что, Беркут? Чувствуешь, как весело становится?
И я отвечу.
— Весело. Только это больше похоже на шахматы.
И здесь главное не стать пешкой.
Почему они все дружно хотят за мной наблюдать?
Чувствую себя подопытным, будто за стеклом бегаю. С автоматом наперевес под пулями снайперов моджахедов.
А все эти наблюдатели сидят вокруг этого стеклянного колпака в мягких кожаных креслах и делают ставки, когда же я сдохну наконец.
На выходе меня поджидает Колесников.
— Так как, Беркут, жить будем? — кивает на дверь, где осталось начальство.
— Будем, куда мы денемся? — бодро отвечаю я.
— А что товарищ из Союза не сильно тебя ругал?
— За что меня ругать? Обещал наградить, — усмехаюсь я. И добавляю, — Авансом.
Сашка смотрит на меня непонимающими глазами.
— Как это?
— Да, легко! Дадут орден, не понравится им мое поведение, заберут обратно. А войсковую часть расформируют.
— Да брось ты! Я серьезно тебя спрашиваю.
— Да, откуда я знаю, Сань! Забей, я вот в санчасть собрался, наших раненных навестить.
— Пошли, провожу тебя до места.
— Сам дойду, — усмехаюсь я.
— Да ладно, чего там. Мне всё равно по пути.
Колесников идет рядом. Солнце жарит нещадно, пыль под ногами летит в лицо, а Сашка все тарахтит. Он из тех, у кого язык за зубами не держится, особенно если тема подходящая.
— Слушай, Беркут, — говорит, хитро прищурившись. — А ты точно к Свиридову с Суховым? Или, может, это не столько пацанов навестить, сколько сестричек наших?
Я скептически хмыкаю, иду вперед, не реагирую. Он не унимается.
— Да ладно, ты не молчи. Уж про Машку Озерову-то я всё знаю. Такие взгляды в твою сторону, как у неё, и слепой заметит.
— Саш, рот закрой, — бросаю небрежно, но внутри чувствую, как закипает раздражение.
— Ого! — Сашка смеётся, прикрывая глаза от солнца ладонью. — Да ты посмотри на себя! Уши красные! А говорят, ты — кремень. А ну, признавайся — чего Маша-то тебе не нравится? Глазастая, фигурка — ну просто загляденье! Или это ты всех нас дуришь, а сам уже кольцо выбираешь?
— Колесников, — останавливаюсь резко, разворачиваюсь к нему, — хочешь на кухню картошку чистить? Могу устроить по знакомству.
Он делает серьёзное лицо, поднимает руки.
— Всё, молчу. Не кипятись.
Мы идём дальше, но Сашка ненадолго затихает. Как только подходим к корпусу санчасти, он снова начинает.
— Вот объясни мне, — говорит уже тише, но с тем же ехидством, — чего ты так её избегать стараешься? Баба-то толковая. С характером, конечно, но мы ж в армии, а не в пионерлагере. И я тебе не картошка, чтоб без глаз.
— Ты ещё много говорить будешь? — отвечаю, не останавливаясь.
— Да не злись ты, Беркут. Просто думаю, ты ведь парень серьёзный. Ну, с Суховым и Свиридовым понятно, парни наши, надо проведать. Но если Машка зацепила — скажи ей, не тяни. А то гляди, какой-нибудь лопух вроде Горелого ей подмигнёт — и всё, упустишь момент.
Я молча ускоряю шаг, а Сашка снова смеётся.
— Ох, Беркут, тяжело тебе с нами, десантниками.
На крыльце санчасти он хлопает меня по плечу.
— Ладно, не отвлекайся. Прямо скажи — я пришёл к своим пацанам. А то местные медсёстры ещё решат, что ты их, понимаешь, обаянием хочешь взять.
Я кидаю на него тяжёлый взгляд и открываю дверь.
— Вали отсюда, Саш. У меня дел до крыши.
Он кивает, но взгляд у него хитрый.
— Только если Машка выйдет, дай знать, а то я там придумал пару вопросов к ней.
Я закатываю глаза, но ничего не отвечаю.
Дверь санчасти открывается с легким скрипом, и я сразу ощущаю знакомый запах — смесь йода, спирта и больничного белья. Тишина коридора санчасти тут же обволакивает, и я забываю о Сашке, погружаясь в мысли о ребятах в палатах.
За окном — ослепительное солнце, но здесь будто другой мир. Всегда прохладно, как будто внутри отдельный климат, отрезанный от афганской жары. Тишина давит, нарушаемая лишь приглушенными голосами из палат.
Иду по коридору санчасти. Слышен шорох тапочек медсестры и глухие стоны из палат. Тени длинные, лица у встречных серые, измученные.
За спиной раздаётся знакомый голос.
— Глеб, подожди!
Оглядываюсь.
И вот она — Маша Озерова. Появляется в дверном проеме, будто ждала меня. В белом халате, немного большом для её стройной фигуры, с повязанным косынкой медовым пучком волос. Глаза у неё — как всегда, живые, серые, цепкие. Замечает меня — и уголки губ слегка поднимаются.
— Ну, наконец-то! — говорит, поправляя халат на груди. — А я уж думала, не зайдешь.
