Биограф Рейгана Дж. Вейсберг полагает, что несбыточные предложения о «нулевом варианте» отражали позицию тех советников Рейгана, которые вообще не верили в возможность сокращения вооружений (фамилии таковых автор не называет), тогда как сам президент искренне стремился к решению этой острейшей проблемы[409]. Свою позицию автор не обосновывает. Между тем уже приведенные нами данные показывают, что каких-либо разногласий между сотрудниками Белого дома и президентом не было, что чиновники послушно и компетентно выполняли те задания, которые перед ними ставились высшим должностным лицом.
В поисках решений о взаимоотношениях с СССР, прежде всего в том, что касалось проблемы вооружений, президент, с одной стороны, искренне стремился найти какие-то подходы к их достижению, но, с другой — крайне опасался обманов с советской стороны, сохранения действительного или кажущегося советского превосходства. Одновременно он опасался упреков внутри страны в том, что проводит недостаточно жесткий политический курс, не выполняет своих обещаний твердо противостоять безбожному коммунизму. Отсюда и предложения, подобные «нулевому варианту», которые были скорее рассчитаны на внутреннюю аудиторию, на американского обывателя, нежели на реальное достижение результата.
Рейган сопровождал свои предложения обычной риторикой по поводу мира: «Нет никаких оснований, чтобы люди в любой части света жили в обстановке постоянной боязни войны или в ее сфере. Я верю, что настало время для всех наций действовать в духе ответственности и не ставить под угрозу другие государства. Я верю, что настало время двигаться к контролю за вооружениями и к решению критически важных региональных споров за столом переговоров».
При этом, однако, особое внимание обращалось на так называемую «третью корзину» (третий раздел) заключительного акта совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, подписанного в Хельсинки 30 июля — 1 августа 1975 года. Этот раздел предусматривал налаживание контактов между людьми, правдивой информации, сотрудничества в области культуры. Советская сторона, подписав заключительный акт в целом, по-своему трактовала этот раздел, фактически отказываясь его исполнять и подвергая преследованию участников диссидентского движения, которые настаивали на его последовательном выполнении.
Особенно наглядно новый курс американского руководства был продемонстрирован в том, как Госдепартамент поставил «на должное место» посла СССР в Вашингтоне А. Ф. Добрынина, которому ранее были предоставлены бесспорные привилегии.
Началось с того, что после назначения А. Хейга государственным секретарем Добрынин перед официальным визитом вежливости новому госсекретарю договорился о личной встрече для выяснения взаимных позиций и претензий. Когда автомобиль посла подъехал к секретному гаражу Госдепа, водителю было указано следовать на общую парковку. Добрынина, обычно доброжелательного, но на этот раз рассерженного, окружили заранее оповещенные журналисты, направив на него кинокамеры и задавая на ходу массу каверзных вопросов, на которые посол не отвечал[410].
Раздражение по отношению к Хейгу, действия которого полностью вытекали из позиции президента, Добрынин сохранил на много лет, что отразилось в характеристике этого деятеля в его мемуарах: «Я неплохо знал Хейга еще по его работе в никсоновском Белом доме и не считал, что это был лучший выбор на пост госсекретаря США. Хейг был по характеру задиристый человек, склонный к конфронтационной манере беседы, а не к поиску возможных договоренностей. Для него все было или черное, или белое — полутонов он не признавал. Категоричность его суждений, видимо, объяснялась тем, что он был профессиональным военным. Атмосфера конфронтации была для него более привычным состоянием, чем неопределенность, связанная с ослаблением напряженности или с неясными перспективами затяжных переговоров»[411].
В следующем году, когда Хейг был заменен Шульцем, взаимоотношения Госдепартамента с советским послом несколько лет не улучшались. Более того, по распоряжению Шульца, опять-таки согласованному с Рейганом, была ликвидирована прямая линия связи посольства с госсекретарем («горячая линия»), так как ее сочли бесполезной, а «в худшем случае представлявшей риск с точки зрения шпионажа»[412].
Однако эти и подобные им факты составляли не сущность, а внешнее проявление того, что подчас называли «второй холодной войной» (начавшейся со времени вторжения советских войск в Афганистан в 1979 году, то есть еще до прихода к власти Рейгана), но, по существу дела, это был лишь новый этап не прекращавшегося единого процесса конфронтации между США и СССР как двумя сверхдержавами с противоположными системами, контролировавшими свои сферы господства и влияния на земном шаре и стремившимися по крайней мере их сохранить, а в благоприятном случае — расширить.
