Рейган попытался возобновить прямые контакты, обратившись к Горбачеву с письмом от 10 апреля 1987 года, в котором сообщал, что направляет в Москву госсекретаря Шульца для возобновления переговоров с Шеварднадзе по вопросам ядерных вооружений. Письмо было выдержано в самых примирительных тонах: «Прошло долгое время после того, как у нас были прямые контакты. Я доволен, что визит министра Шульца в Москву дает нам возможность возобновить наш прямой диалог. Я вспоминаю, как в Женеве мы сидели перед камином и говорили, что находимся в уникальном положении. Совместно мы можем изменить будущий курс мировых событий». Рейган не упоминал неудачу в Рейкьявике, зато позитивно оценил изменения с правами человека, происходившие в СССР. Дружественность и непосредственность письму придавал и привет от Нэнси Михаилу и Раисе[690].
Любопытно, что это письмо было направлено как раз после того, как произошел очередной инцидент. В начале апреля американцы раскрыли, что советская разведка якобы получила доступ к посольству США в Москве через одного из охранников — морского пехотинца, которого соблазнила некая дама, являвшаяся агентом КГБ. Вначале охочая до сенсаций американская пресса раздула этот случай до чрезвычайности. Появились даже сведения, что указанная дама не просто посещала посольство, но побывала даже в шифровальном помещении. Позже вся эта история оказалась практически мыльным пузырем. Никаких иных фактов, кроме того, что сержант Клейтон Лоунтри находился в интимной связи с агентессой КГБ, вместе с ней участвовал в сексуальных оргиях на некой подмосковной даче и выболтал ей некоторые третьестепенные сведения о внутренней жизни посольства, выявлено не было. Любвеобильный сержант был отозван в США и предан суду[691].
Хотя вся эта история на деле оказалась мелким эпизодом, министерство обороны США попыталось при ее помощи воспрепятствовать возобновлению переговоров Рейгана с Горбачевым. Вайнбергер даже сообщил президенту совершенно недостоверные сведения, правда, с оговоркой, что это лишь «в высокой степени вероятно», о попадании в руки Советов данных о ходе работ по СОИ. Рейгану вместе с Шульцем оставалось только посмеяться над незадачливым министром, так как он сам несколько раз заявлял о готовности поделиться с советской стороной разработками в этой области.
Президент просто не обратил внимания на этот инцидент, о чем свидетельствовал тот факт, что в письме от 10 апреля о нем вообще не упоминалось[692]. Ничего не говорится о нем и в дневнике Рейгана.
Ответное письмо было написано только 18 июля, и в нем шла речь в основном о региональном конфликте — войне между Ираном и Ираком, которую Горбачев оценивал как бессмысленное кровопролитие. В то же время президенту давалось понять, что советская сторона готова к дальнейшим переговорам[693].
Затем последовали переписка и переговоры делегаций по конкретным вопросам сокращения вооружений, которые дали возможность назначить наконец встречу в Вашингтоне. Важнейшим результатом предварительных переговоров был отказ советской стороны обусловливать возможный договор требованием о недопущении перевода СОИ в практическую плоскость. В Москве сделали вид, что просто позабыли о «звездных войнах».
Между тем, ведя закулисные переговоры и готовясь к новой встрече с Горбачевым, Рейган не прекращал публичного, пропагандистского наступления на советские позиции, в частности связанные с блоком СССР и странами Восточной Европы, оформленным как Варшавский договор стран социалистического лагеря и имевшим «объединенные вооруженные силы», которые на практике не существовали и эфемерным свидетельством которых являлась лишь стандартизация вооружений. Фактически же «социалистический лагерь» в Европе прикрывали Вооруженные силы СССР, и в целом этот лагерь держался лишь под крылом советского руководства.
Видя, что в руководстве СССР все более доминирует «новое мышление» и что ему приходится основное внимание сосредоточивать именно на внутренних делах, на растущем экономическом, социальном и политическом кризисе в Советском Союзе и зависимых от него странах, Рейган избрал в качестве пропагандистского удара тот участок, который считал наиболее уязвимым.
Таковым являлось, по его мнению, положение в Берлине. Этот город был с 1961 года разделен железобетонной стеной, воздвигнутой по советской инициативе с согласия восточногерманского коммунистического руководства, которую на Западе именовали «стеной позора» (впервые это выражение было употреблено лидером Социал-демократической партии ФРГ Вилли Брандтом[694]).
Берлинская стена рассматривалась на Западе как зловещий символ всей системы тоталитаризма. Пока существует эта «стена позора», была убеждена общественность, о реальном повороте СССР и подвластных ему стран к демократическим ценностям говорить невозможно.
