Прошло одиннадцать лет с того момента, как они перешагнули порог храма, в котором венчались. Трудно сказать, проводились ли там сейчас службы, да и вообще выстоял ли он, не превратившись в руины, – христианских храмов почти не осталось. Лишь кое-где в деревеньках, где кирпичные трубы ветхих деревянных домиков коптили студеными вечерами мрачное зимнее небо, все еще можно было наткнуться на скромную церквушку.
И вот теперь, когда он оглядывался на их совместное прошлое, стоя на продуваемой со всех сторон трамвайной остановке, Нежин задал себе один единственный вопрос: любил он жену все эти годы? Наверное – нет. Его любовного запала хватило примерно на год с того момента, как они обвенчались. Ощущал ли он это чувство по отношению к себе с ее стороны, Нежин ответить затруднялся. Их представления о любви в значительной степени разнились. В его представлении это была прежде всего страсть. Для нее же, как ему казалось, куда важнее чувство было уверенности в завтрашнем дне.
Тамара поддерживала его, как могла, когда умерла его мать. Она не отходила от его постели, когда он в бреду жара видел вокруг себя странные картины, лежа на влажной простыне в маленькой комнатушке, наполненной спертым воздухом. Но, пожалуй, самым тяжелым периодом в их жизни был тот, когда он остался без работы, а на руках у них была восьмимесячная Людка. В то время денег едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Он прекрасно помнил, как если бы это было вчера, как он в замызганных серой слякотью брюках и износившихся дырявых туфлях обивал пороги городских школ, моля, чтобы его взяли хотя бы на полставки преподавателем языка. По вечерам, когда возвращался домой после бесплодных поисков, обильно приправленных солидной порцией сопутствующих унижений, у него не оставалось сил ни на что, кроме как бросить свое уставшее ноющее тело на старую скрипучую тахту в уголке комнаты. Он несколько раз даже задумывался о том, чтобы куда-нибудь сбежать, просто так, не ставя никого в известность.
Старая железная дорога проходила в нескольких кварталах от того места, где они жили. И по ночам, когда суетные звуки обрывались, отчетливее всего до его ушей доносилось громыхание неспешно ползущего товарняка.
Иногда раздавался оповестительный гудок, такой одинокий и печальный. Он словно говорил проплывающим мимо сонным фабричным стенам да убогим грязным деревцам: «Вот он я, двигаюсь себе не спеша вперед, а вы продолжайте спокойно спать».
Помнится, он поделился своими мыслями о побеге с Колей Денисенко, бывшим сокурсником, единственным человеком, которого в те годы, Нежин мог назвать своим другом.
Небесного цвета глаза, в которых горел пламень идеализма и отваги, уставились на Нежина, рискуя прожечь насквозь, а с потрескавшихся губ слетело: «А что же будет с твоим ребенком? Прежде подумай хорошенько». Больше Коля ничего не сказал, его ясные глаза, которые знали, казалось, все на свете, устремились вдаль. В тот день было ветрено, а они, в одних лишь рубахах с расстегнутым воротом, сидели на крыше здания библиотеки. С тех пор они стали общаться все реже и реже. Коля переехал куда-то на север, найдя там работу по душе смотрителем какого-то музея, а Нежин остался здесь…
Спустя несколько месяцев его взяли в «Миллион» на должность наборщика. Не обошлось без помощи матери, чья хорошая подруга сумела выхлопотать для него местечко. «Скромное, но совсем не пыльное», – как выразилась подруга, будучи в гостях по случаю у его матери. И вроде бы жизнь начала потихоньку устраиваться, но через три месяца мама умерла.
Тамара очень помогла ему тогда, взяв на себя хлопоты по организации похорон. К каменотесам, выбирать надгробный камень, Нежин поехал один. Не хотелось, чтобы кто-то видел его рыдающим.
Похороны состоялись через три дня. Он прекрасно помнил, что это была среда и что в тот день погода словно сошла с ума: ветер с такой силой раскачивал стволы кладбищенских деревьев, что те трещали, угрожая переломиться и придавить собой немногочисленную траурную процессию. Тем не менее от непогоды никто не пострадал, разве что несколько фетровых шляп сорвались с лысоватых голов их обладателей и упорхнули в неизвестном направлении. Так Елену Ивановну, которая незадолго до своего последнего вздоха скромно выразила желание быть кремированной, предали по христианским обычаям земле в грубо сколоченном деревянном гробу.
