Она обозначила проблему, думаю я. Точно так же ее обозначила Ребекка ночью после кораблекрушения яхты. Но раньше или позже плотину прорывает. Ее прорвало вчера, ее прорвало сегодня. Крайние точки — такие разные. И расстояние между ними может быть очень коротким. Почему Марианне это допустила? — думаю я. Чего она от меня хочет? Ведь о чем-то она думала? Может, я для нее просто инструмент? Важный кирпичик в каком-то сложном плане? Спаситель жизни превращается в любовника? В таком случае, играл ли ту же роль мужчина, который утонул?
Мы целуемся, как ровесники, слишком рано ставшие взрослыми. Я наслаждаюсь ее возрастом, ее опытом, тем, что она так свободна, несдержанна и вместе с тем так застенчива. Однако, несмотря на то, что мы очень близки в эту минуту, ее лицо замыкается, медленно, словно волшебство между нами исчезает, потому что мы стали любовниками, потому что наши отношения отныне будут зависеть от порывов и страсти, потому что отныне мы гораздо легче можем ранить друг друга, потому что отныне мы оба инстинктивно хотим защитить себя от разочарований, которые можем друг другу доставить.
Мы лежим в постели. Мне восемнадцать лет, я полон сил и снова хочу ее. Она замечает это и горячит мою страсть, которую я так долго считал позором. На этот раз она плачет еще дольше. Ей не нужны утешения. Теперь у нас есть ритуал. Как только я отпускаю ее, я тут же чувствую ее руку. Все так просто. Глаза открыты, потом она зажмуривается.
Я не смею спросить ее, в чем дело. И чувствую себя одиноким, хотя она лежит рядом. Она обнимает меня. И тем не менее я чувствую где-то в теле источник холода и мороза.
Полдень давно миновал, мы с Марианне стоим на кухне со своими сигаретами и кофе, и я вижу, как она устала. Ее мучит мысль о том, что только что случилось.
Она подходит ко мне.
— Я плохо обошлась с тобой, — говорит она. — Ты этого не заслужил.
— Ты все выворачиваешь наизнанку.
— Пожилая женщина соблазняет молодого человека. Не очень красиво, ни для тебя, ни для меня. Если бы ты был на два года моложе, я бы понесла уголовную ответственность.
Я смеюсь:
— Успокойся. Кто кого соблазнил?
— Давай больше об этом не говорить, — быстро просит она. — Но и не будем придавать этому слишком большого значения. Моя жизнь чересчур трудна, чтобы я могла позволить себе какие-либо отношения.
— Разве у тебя не было отношений с тем человеком, который утонул?
— Не такие, как ты думаешь.
— Он действует в конце твоей истории?
— Не спрашивай. Пожалуйста. Ты все узнаешь.
— Значит, мы с тобой не одно целое? Не любовники?
— А ты хочешь быть моим любовником? Не думаю, что это было бы умно с твоей стороны. Может, мне надо серьезно тебя предупредить?
Мы пытаемся поддержать веселый тон, но то, что мы говорим друг другу, очень серьезно.
— Между нами стоит Аня?
— Нет, я тебе уже сказала. Не так. И хотя мы оба горюем по ней, мое горе отличается от твоего. Ты можешь спокойно продолжать жить. Но после всех ужасов, которые я пережила, я не уверена, что когда-нибудь смогу пойти на нормальные отношения с мужчиной. И я хочу, чтобы ты это понимал.
Таким тоном она говорит со своими пациентами, думаю я. Диагноз. Никаких чувств. Одни факты. Но ведь в нашем случае слишком много чувств.
— Нам не обязательно строить планы, — говорю я, чтобы помочь ей.
— Или питать слишком большие надежды. Ты, наверное, заметил, что мне часто бывает нужно побыть одной.
— Да. И удивлялся, куда делись все твои друзья.
— Они есть, но я не хочу приводить их домой, и, надеюсь, ты понимаешь, почему. Мне нужен покой.
— И тем не менее ты сдала мне комнату?
Она кивает, глубоко затягивается:
— Да. Потому что пустой дом начал меня пугать.
— Ты могла бы его продать.
Она опять кивает.
— Знаю, но я еще к этому не готова.
— Ты еще молодая, — говорю я. — Гораздо моложе, чем сама думаешь. Еще можешь родить ребенка, создать семью.
— Знаю, знаю, но это не для меня. И это ты тоже должен знать обо мне.
— Хочешь, чтобы мы продолжали вести аскетический образ жизни, как хозяйка и жилец?
Она целует меня в губы, ведет в гостиную и толкает на диван. И мы падаем в объятия друг другу.
— Если бы это было возможно, — говорит она с покорной улыбкой.
Несколько часов она дает мне позаниматься, подбадривает, напустив на себя материнский вид.
— Ты так же донимала и Аню?
— Нет, — смеется она, — Аня была девочка. А с девочками обращаются бережно.
С этими словами она уходит к себе, в запретную комнату, и работает там почти до вечера. Потом спускается вниз.
— Я тебе мешаю? — спрашивает она во время короткой паузы между этюдами Шопена.
— Нет. Но на сегодня все равно уже достаточно.
— Мне было приятно слушать, как ты играешь, — говорит она. — Аня играла те же вещи.
— У нее была потрясающая техника.
— Правда? Но ты играешь очень выразительно. Даже я это понимаю.
— Спасибо.
— Есть хочешь?
— Очень.
