— Мы? То же самое, что и все: свое дело. Одни наживают капитал; другие ведут торговлю; третьи молотят на мельнице; четвертые отбывают каторгу; пятые носят мундир. «Палачу — веревка, королю — корона», говаривал дядька моего отца. А он был контрабандистом и многому научился в тюрьме. Я всегда помню его слова, это истинная правда. Надо делать то, что ты должен, и делать хорошо. Мы носим винтовку и мундир и должны были арестовать того сплавщика, а теперь подадим рапорт, потому что должны подать. А другие напишут, потому что должны написать. А Бенигно наймет адвоката; а тот наймет свидетелей, потому что суд не может вынести приговора без адвоката и свидетелей. Их приведут в дом к Бенигно, и в той комнате на задворках будет стоять убогая кровать, а мы с тобой окажемся в дураках или нас обвинят в клевете. А как только те уйдут, туда снова поставят большую кровать, потому что всегда найдутся девки, готовые торговать собой, и все будет, как было, потому что для таких девок нужны Руисы. А когда мы все умрем, придут другие, точно такие же, и станут делать то же самое. Будь все оно проклято! Делай свое дело и увидишь, что к чему.
— Если ты так думаешь, нечего и роптать.
— Думать-то я думаю, а делать не так просто. Одним легче, другим труднее.
— Но тогда…
— А, все равно. Выбирать не приходится.
Беседуя между собой, жандармы удалялись все дальше и дальше. Паула и Антонио остановились на пригорке у края тропы. Смеркалось. Ветер утих, и вершины сосен замерли, погрузившись в глубокую тишину. Сквозь стволы виднелась излучина реки, над которой алел закат.
Паула присела на камень.
— Устала?
— От чего? Мы не так уж долго шли.
— Да нет, я о другом.
— Немного. Я не из слабых.
— Не сомневаюсь. У тебя выдержки побольше, чем у многих мужчин.
— Но не больше, чем у тебя, — отдала ему должное Паула. — Ты ни перед чем не остановишься.
— Это верно. Если надо, я пойду напролом. Пускай падают другие.
«Да, он такой», — подумала Паула. И тихо спросила:
— Выходит, ты думаешь только о себе?
Он взглянул ей в глаза и сказал прямо:
— Да. Я уже не думаю о тебе.
«Надолго ли?» — спросила себя Паула, но промолчала. Какой-то миг он был с ней, а ведь только такой миг чего-то и стоит.
— Послушай, Паула… — помимо воли у Антонио вырвался вопрос, который не давал ему покоя. — Послушай, откуда у тебя документы?..
Паула с готовностью объяснила ему, что это документы Мигеля, сплавщика, которому раздробило йогу. Он просил отослать их домой с почтарем, а она забыла. «Такова, видать, была божья воля», — заключила она. Взглянув на нее, Антонио спросил:
— Ты веришь в бога?
— Конечно. А ты?
Антонио пожал плечами. Теперь пришла очередь Паулы взглянуть на него.
— Скажи, — спросила она вдруг, — ты совсем отчаялся?
— Ты о чем?
— Когда у человека какое-нибудь горе, он цепляется за бога, за святых, по, если горе слишком велико, человек приходит в отчаяние и уже ни во что не верит, даже в бога. И все же бог есть. Это господь помог нам сегодня… Ты совсем отчаялся, да?
— Я скрываюсь. Меня ищут, я говорил тебе.
— Я сама догадалась.
— Когда?
— Сразу, как ты пришел.
— У родника?
Паула слегка покраснела.
— Нет, не тогда. У родника ты был совсем другой. Не знаю какой, но другой. Ты явился как… не знаю… Это было уже потом, у роки. Глаза у тебя бегали, ты заглядывал всем в лица, словно искал защиты.
— И ты заметила?
— Все заметили. Я сама слышала, как они говорили.
— Что говорили?
— Ты думаешь, это их беспокоит? Прибавилась еще пара рук, и все…
— Так вот: я скрываюсь… но, клянусь тебе, я не злодей какой-нибудь.
— Я и это знаю.
— Во всем виноват мой прав… — продолжал он, немного помедлив. — Видишь ли, я родом из Молины…
— Не рассказывай мне ничего. Не надо.
