— Я? Что ж мне, по-твоему, торчать в этой дыре, чтобы ублажать одну бабу? Да меня их, знаешь, сколько повсюду ждет… Нет, мне подавай вольную жизнь и побольше юбок! Да кто это вынесет одну бабу! Посмотрите-ка на зверей: ума нет, а свое дело знают. Бабе только попадись на удочку, все мозги задурит, забудешь, кто ты есть… А тут… вы только гляньте на эту подвязку… вот это ноги…
И он вытащил из-за пояса круглую, черную в красные полосы резиновую подвязку, шириной почти в два пальца, слегка обтрепанную по краям. Лукас, взглянув на нее, осмелился заметить:
— Видать, у этой бабы ноги тощие, как жерди.
— Тощпе! — заржал Сухопарый. — Ты, парень, верно, женщин видел только в кино да на открытках! Кобылки, которых седлаю я, еще носят подвязки под коленками. — И, поднеся подвязку к носу, с восхищением воскликнул: — Ух и аромат! Понюхай, Кинтин!
— Бабий дух! — втягивая в себя воздух, произнес Балагур.
— Какие Hie у нее ляжки, если икры такие толстые? — полюбопытствовал Лукас.
— Ляжки у нее во… Словно у белой кобылицы… Ох, и вцепилась она в меня!.. Три года вдовая, в селе-то ни с кем не смеет…
Четырехпалый не выдержал, вскочил и, воздев очи к небу, покинул собравшихся.
— Приняла меня лучше не придумаешь… — продолжал Сухопарый. — А когда уходил, заплакала. И вот подарила на память.
Сухопарый показал на приколотую к рубашке старинную брошь: золотое сердце, обрамленное полудрагоценными камнями.
— Тоже мне модник! — засмеялся Обжора. — Зачем она тебе?
— Что за вопрос? — воскликнул Кинтин. — Впрочем, для тебя, раз ее не съешь…
— Черт подери! — сказал Сухопарый. — Да хоть другой подарю. Той, что не так покладиста. Так уж устроена жизнь.
— А им от тебя какой прок? — не скрывая восхищения, спросил Двужильный. — Везет тебе на баб!
Тут послышался голос примолкшего было Белобрысого:
— Еще бы! «Не надо просить у женщин…», как поется в песне. Им надо делать одолжение.
— Молчи, пустобрех! Велика фигура, да дура! — осадил его Балагур.
— Оставьте парня в покое, — заступился Сухопарый. — Он свое дело знает. Ты еще полакомишься медком. Это тебе я говорю, не кто-нибудь.
— Паулой, что ли?.. Хе! И впрямь медок сладкий… — раздался чей-то злобный голос.
— Да, высшего сорта, — признался Сухопарый. — Лучше не бывает.
— Правда, с перчиком, — смаковал Дамасо. — С особым привкусом.
При имени Паулы Антонио насторожился. Но Американец опередил его, переменив тему. Улыбаясь, он произнес:
— Как твоя вдовушка, например, Сухопарый, а?
— Точно, — ответил тот и провел рукой по губам и заросшему подбородку. — Даже расставаться не хотелось. Что теперь с ней будет, с бедняжкой? Оиа призналась, что ей осточертело в селе, и однажды она не выдержала, поехала в Мадрид, надеясь подцепить кого-нибудь. Да уж больно она приличная. Не повезло ей. Не знала, куда пойти.
— Мадрид многое потерял, — пошутил Двужильный.
— А что, в селении нельзя никого найти? — спросил Шеннон, заметив, что Дамасо собирается сморозить очередную гадость.
— Почему нельзя! — ответил Балагур. — Для грешника всегда найдется добрая душа… Но если женщина приличная, не так-то это просто… ведь рано или поздно все становится известным… Помню, в соседнем селении…
Стали вспоминать разные случаи, и Шеннон, уже однажды побывавший в мире Чосера, словно попал в мир Боккаччо или в прекрасный, вечно живой мир Селестины. Какую антологию жизнелюбия можно было бы составить, слушая этих людей! Они были верными сынами земли, едва вышедшими из нее и еще тесно связанными с ней своим нутром.
— Так какой же им от тебя прок, Сухопарый? — повторил Двужильный.
— Какой прок? Я им даю то, что нужно женщинам от мужчины.
— Выходит, — сказал Кривой, — то же, что и все.
— Конечно. Только вы их ублажаете и думаете, что это они вам делают одолжение. А на самом деле отгн так же сходят с ума по мужикам, как и мы по бабам. Мужик должен знать себе цену, иначе он не мужик, черт подери!
— Одним словом, надо пуд соли съесть, прежде чем станешь настоящим мужчиной, — заключил Обжора.
— У кого что на уме, а у Лоренсо еда!
— Если бы женщин можно было есть, он бы искал их проворнее, — сказал Кинтин.
— А тебя-то кто научил всем этим премудростям? — спросил Дамасо.
— Ах, — вздохнул Сухопарый. — Самая шикарная баба на свете… Другой такой по сыскать.
— С гор, наверное? — усмехнулся Дамасо.
— Нет, она мадридка. Когда мой отец тяжело заболел, врач пашей округи послал его в Куэнку. Там у него нашли какую-то очень редкую болезнь и отправили в Мадрид на исследование, к доктору Леонардо. Само собой, поехал и я. Мне тогда было шестнадцать, я был повыше ростом, не такой приземистый, как теперь. Там я приволокнулся за двумя девчонками, но, как все вы теперь, был недотепой и думал, что они мне, бедняге, оказывают королевскую милость.
