Белобрысый же, хоть и был задумчив, казался довольным. Время от времени лицо парня омрачалось сомнением, но его тут же рассеивала счастливая улыбка. И именно эта улыбка особенно раздражала Сухопарого. Черт возьми, уж не принимает ли его Белобрысый за дурака? Уж не смеется ли над ним этот сопляк? Пусть сначала поучится у настоящих мужчин! Он еще покажет ему, как надо укрощать этих неженок! Никакой благодарности! Почему он не говорит, пойдет туда вечером или нет? Неужели он думает, что Сухопарый не уступил бы ему эту бабу! Слишком много было у него женщин, чтобы держаться за такую! Но предательства он не потерпит, черт возьми! И не позволит играть в молчанку! Сухопарого не проведешь!
Весь день он не сводил глаз с Белобрысого, погруженного в задумчивость, и наконец с удовлетворением отметил, что улыбка все реже стала появляться на его лице, уступив место тревоге, сменившейся к вечеру печалью. «Совсем еще желторотый! — торжествующе заключил Сухопарый. — Куда ему!» И окончательно успокоился, когда после ужина, завернувшись в плед, Белобрысый улегся спать. Ну что ж, самое время нанести ему сокрушительный удар. Пусть знает, что такое жизнь! Он-то эту бабу обуздает! А сопляк пусть поймет, что нельзя поддаваться женским чарам.
И вместо того чтобы лечь спать, он с независимым видом направился к реке. Однако Сухопарый был не одинок: многим не спалось в эту ночь. Американец точил крюк на своем багре, и скрежет камня сливался со стрекотом кузнечиков. Справа от него вспыхивал огонек сигареты: при каждой затяжке можно было разглядеть задумчивое лицо Кривого, который, как всегда, растирал пальцами землю. Чуть поодаль виднелись другие сплавщики, вернее, их силуэты, и казалось, что ночь полна теней. Сухопарый незаметно ускользнул, прошел вверх по течению, обогнул излучину и скрылся из виду. Только тогда он переправился на другой берег, по-кошачьи вскарабкался но холму и, попав на возделанные поля, зашагал спокойно.
Он чувствовал себя уверенно и улыбался. И это была не самонадеянность, не самовлюбленность, а твердая вера в заведенный на земле порядок, установленный свыше: зрелость должна восторжествовать над молодостью; жизненный опыт учит наслаждаться добытыми плодами, а молодежь только давит их и вкушает, когда они уже потеряли всякий вкус. Так он шагал не спеша по дороге, освещенной дерзкими звездами, заранее предвкушая то, что ему предстоит. Нет, ему негоже спешить, ему нельзя являться слишком рано. Он должен прийти, когда свекровь уже уляжется в постель. Сухопарый присел выкурить сигарету. Ветер притих и нежно ласкал его. Сухопарый был доволен.
Покончив с сигаретой, он взглянул на небо. Звезды уже обступали Малую Медведицу. Пора. Сколько раз, в такое же время, он перепрыгивал через ограды чужих скотных дворов, где его ждали женщины. Иногда его подкарауливали их мужья или отцы. А иногда, как теперь, он являлся без предупреждения. Всякое бывало.
На сей раз прыгать через ограду не пришлось. Большие ворота под статуей святого Мартина были приоткрыты. Сквозь щель виднелся пустынный двор. На углу дома светила лампочка, вероятно не выключавшаяся на ночь, — судя по всему в доме уже спали.
Сухопарый собрался было толкнуть ворота и войти внутрь, как вдруг едва слышный шорох, а может, обостренное чутье подсказали ему, что он здесь не один. Через ту же щель он увидел неподвижную фигуру за поленницей. Сухопарый подождал. Кто-то выпрямился на миг, но тут же снова скрючился в неудобной позе. Черт возьми! Неужели Белобрысый! Как ему удалось проскочить первым?
Ярость охватила Дамиана. Коварный Иуда! Значит, он притворился спящим, а сам обогнал его и пришел раньше! Хорош товарищ! И теперь спрятался за дровами, чтобы пропустить его, а потом нанести удар в спину! Ему, Сухопарому!.. Который любил его, как родного, и учил уму-разуму! Сукин сын!..
Вне себя от бешенства, Сухопарый, забыв о всякой осторожности, рывком отворил ворота и ринулся не к дому, а к поленнице. Белобрысый, замешкавшись на какую-то долю секунды, бросился ему наперерез. Он хотел что-то сказать товарищу, но тот не дал ему и рта раскрыть: сильным ударом по голове он свалил Белобрысого на землю.
Белобрысый медленно приходил в себя, ощущая, как все ярче разгорается какой-то белый свет. Затылок пронзила страшная боль. Свет стал еще ослепительнее, мир вокруг него был весь белый… А, это стены. Боль не давала шевельнуть головой… Да, это стены. Одна совсем рядом, справа… нет, слева… другая — далеко, с темным пятном: да, с дверью… напротив, еще дальше, — третья, с белым пятном и темным: окно и дверь… нет, шкаф, шкаф и окно, оттуда и льется этот свет.
«Где я?» — подумал он. В постели. В большой, пышной постели, на мягкой подушке, от которой отвык, пока жил в горах, под открытым небом. На степе висит портрет. Портрет той женщины, которую он видел утром. Беленькой, красивой, Ньевес. Рядом с ней — невзрачный худой мужчина, словно чем-то смущенный. И вдруг Белобрысый вспомнил все, даже удар по голове.
