Сухопарый! Волк в овечьей шкуре! Сволочь! А еще давал советы, квохтал вокруг пего, говорил о дружбе, а сам… Предатель! Он так и знал, когда притворялся спящим, а потом обогнал его и поджидал во дворе! По старый лис быстро смекнул, что к чему, и увильнул от драки… Черт бы его побрал! Драка показала бы, чего стоит каждый из них.
Как болит голова!.. Какое огромное окно, не то что крохотные окошки горных домиков! И какое красивое — и цветы, и зеленые занавески! За цветами ухаживает Ньевес. Ньевес! Он чуть не заплакал при мысли о том, что потерял ее. Конечно, потерял: теперь между ними уже ничего не может быть, даже если бы она захотела. Из жалости… ни за что! После того как другой обнимал ее… Никогда! Никогда! А уж он наверняка обманул ее, сочинил какую-нибудь небылицу, когда явился вместо Белобрысого. Ведь если она кого и ждала, так ото его, молодого. Ждала, чтобы повидаться, поговорить немного. Ни о чем другом он и не помышлял. Разве она не ему улыбнулась в то утро, не ему протянула руку на прощанье? Он никогда бы не посмел прийти сюда на ночь глядя, если бы не надо было уберечь ее от Сухопарого, от его сетей.
В то утро! Ну, конечно, ведь он потерял сознание вечером, а теперь в окно светит почти отвесно яркое солнце. И на комоде будильник показывает без двадцати четыре. Надо сейчас же встать и незаметно улизнуть. Как сможет он, такой жалкий, побитый, взглянуть ей в глаза? Она станет обращаться с ним, как с младенцем. И правильно сделает. Как объяснить ей, что его предали? Но предатель-то каков, пропади он пропадом…
Он приподнялся и почувствовал сильную боль. Но все же не лег. Внезапно щелкнул замок, и Белобрысый застыл на постели. Дверь медленно отворилась, на пороге появилась скрюченная, вся сморщенная старуха.
Что она ему скажет? Что говорили они, когда подобрали его? А может, она и не знает, что он здесь? Он подождал, но старуха, вероятно, его не замечала. От двери она направилась прямо к шкафу и, открыв его, стала что-то искать. Белобрысый чуть было не заговорил первый, но тут в комнату стремительно вошла Ньевес. Увидев, что он сидит, она радостно воскликнула:
— Наконец-то! — И бросившись к кровати, прижала его к груди. — Я уж думала, ты не очнешься, — с грустью проговорила она. — Ведь мы принесли тебя сюда вчера вечером… Сколько раз я поднималась, чтобы взглянуть… Ты был такой красивый, когда спал! И так долго не приходил в сознание! Сколько я пережила за этот день!
Она говорила и гладила его по волосам, целовала в лоб, прижимала его голову к груди, от которой исходил какой-то родной и чистый запах. Наконец Белобрысый взглядом показал ей на старуху, все еще рывшуюся в шкафу. Ньевес рассмеялась.
— Не обращай внимания: свекровь глуха как стенка, и к тому же почти слепая… Старая карга! — крикнула она. — Смотри-ка, здесь вовсе не твой сын!.. Видал? — Торжествующе обернулась она к Белобрысому и, заметив в его глазах укор, сказала: — Ненавижу ее, терпеть не могу… Если бы ты все знал, ты бы меня понял… Только и делает, что долбит своему сыну, какая я плохая… Но было бы еще хуже, если бы он поверил!.. А ну ее!.. Как ты себя чувствуешь, милый? Видишь, как беспокоится о тебе Ньевес, черт бы побрал этого старика!
— Мне пора идти, меня ищут.
— Идти, вот глупенький! Они знают, что ты здесь. Я велела передать, что мы тебя подобрали раненого. Ты пробудешь здесь, сколько понадобится… — И она бросила на него пылкий взгляд. — Муж вернется только послезавтра… Неужели ты уйдешь, так и не узнав, как хорошо ухаживает за больными Ньевес?
Охваченная внезапной тревогой, она вдруг присела на кровать рядом с Белобрысым.
— А может, ты разлюбил меня? — спросила она, приблизив к нему лицо. — Разве не ты говорил вчера, что хотел бы стать моим слугой и видеть меня каждый час? Разве не ты хотел быть королем, чтобы сделать меня королевой? Я все слышала! Так вот, ты мой король, а я стану тебе прислуживать… Как ты вчера смотрел на меня! О чем ты думал весь день, миленький? Или ты все еще робеешь? Не грусти ни о чем! Ах, ягненочек мой славненький!
Она обняла его и положила голову на плечо Белобрысому, коснувшись его лица волосами. Когда она целовала его в ухо, Белобрысый заметил, что свекровь, отвернувшись от шкафа, уставилась на них невыразительными мутными глазами.
— Ты здесь, Ньевес? — спросила она надтреснутым голосом.
— Да, я здесь, с любимым, в постели твоего сына, — весело отозвалась Ньевес.
— Ты здесь? — снова спросила с беспокойством старуха и направилась к кровати, вытянув перед собой руки.
Ньевес быстро спрыгнула с постели и, поспешив ей навстречу, взяла ее за руку.
— Вот, вот! — произнес надтреснутый голос, — Я всегда чувствую… Уж не знаю как, но чувствую… Проклятые глаза, проклятые уши!… Я все время боюсь: мне кажется, будто что-то происходит, а я не знаю.
Ньевес поводила рукой старухи из стороны в сторону и с улыбкой обернулась к Белобрысому.
— Да, да, боюсь, — повторила старуха и спросила: — Когда вернется Федерико?
Не дожидаясь ответа, она приблизилась к кровати. Ее костлявая рука, похожая на пучок корней, коснулась простыни.
