Дора собирала свою сумку и не слушала, о чем говорят мужчины.
— Значит, вы эсер, — сказал Давид Леонтьевич.
— Почему вы так уверены?
— Потому что вы самозванец и возвышенный тип. Кадеты и октябристы кличек не приемлют, они не склонны к секретам и грабежам. У эсдеков клички деловые. Чтобы не догадались. А догадавшись, задумались. И еще они предпочитают, понимаете, скрывать свое нерусское происхождение. Вы знаете, что я уже ходил в некоторые учреждения в поисках моего сына, И не нашел, Я думаю, что мой мальчик ходит по улицам под кличкой Молотов или Топоров, а может быть, Каменный или Твердый. А вы — Мстиславский. Вы знаете, что обязательно проиграете. Потому что мальчики, играющие в войну, всегда проигрывают дядям, которые не играют, а воюют.
— Мы, левые эсеры, — сказал Мстиславский, — не играем, а действуем.
— Вместе с большевиками?
— Сейчас вместе, потому что у нас общие цели. — Мстиславский нервно дернул себя за эспаньолку. И стал похож на козла.
— Посмотрим, посмотрим, — сказал Давид Леонтьевич. — И вы состоите в учреждении?
— Я нигде не состою, — ответил Мстиславский. — Я недавно вернулся из Брест-Литовска, где состоял в делегации от Советской России на переговорах с Германией.
— Ага! — воскликнул старик. — Это там вы продали немцам всю мою Украину. Ну спасибо, господин князь.
— У нас не было выбора. Иначе бы Германия уже захватила Петроград.
— Похабный мир? Так, кажется, сказал ваш Ленин?
— Не имею чести состоять в его партии! — взвился Мстиславский.
— Я готова, — сказала Дора.
Она подошла попрощаться к Давиду Леонтьевичу.
— Значит, ты тоже из эсеров? — спросил Давид Леонтьевич.
— У меня нет красивой клички, — сказала Дора.
— А какая?
— Фанни Каплан, — сказал за Дору Мстиславский. — Все революционеры знают Фанни.
— Почему? — спросил Андрей. — Вы боевик?
— В двадцать лет меня приговорили к пожизненной каторге, — сказала Дора. Видно, собралась уходить и решилась признаться. — Я прошла пешком по этапу в ножных и ручных кандалах. Знаете, что я даже в Крыму купалась в длинной рубашке? У меня на щиколотках шрамы. Уродливые шрамы. На кистях рук почти прошли, а на щиколотках остались. И это не забывается.
— Фанни пользуется глубоким уважением в партии, — сказал Мстиславский.
— В вашей партии?
— Я не принадлежу к партии, — сказала Дора. — Эсеры считают меня эсеркой, анархисты тоже думают, что я из их партии. Эсдеки… Дмитрий Ильич уговаривал меня перейти к эсдекам, но я считаю, что все эсдеки — предатели революции. И его братец в первых рядах!
— Дмитрий Ильич Ульянов заведует в Крыму санаторием мя революционеров. Каторжане проходят там лечение, — пояснил Мстиславский.
Под окном гуднула машина.
— Пошли, — сказал Мстиславский, — машина должна вернуться в Чека. Ее нам дал Александрович.
— А где я буду жить? — спросила Фанни.
— В первом доме Советов. Мы договорились с Бонч-Бруевичем.
Фанни обернулась к Андрею, подошла поближе и, привстав на цыпочки — она была невысока ростом, — поцеловала его в щеку. Ее карие прекрасные глаза были совсем близко. Андрей ответил на поцелуй.
Фанни отстранилась.
— Передайте привет вашей Лидочке, — сказала она. — Я сожалею, что наши с ней отношения не сложились.
— Нет, ты не права…
— Больше мы, наверное, не увидимся, — сказала Фанни.
— Почему ж? Ты к нам придешь. Мы тебе всегда рады.
— Приходи, девочка, — сказал Давид Леонтьевич, — я беспокоюсь о тебе. Ты очень цельная натура.
Старик порой удивлял Андрея — откуда эти слова?
— Мне недолго осталось жить, — сказала Дора.
— Закажите ей хорошие очки, — сказал Мстиславскому Давид Леонтьевич.
— Обязательно.
Когда они ушли, Давид Леонтьевич вдруг спохватился:
— Я же сегодня горьковскую «Новую жизнь» купил. Скоро ее большевики закроют.
— Почему ж? — удивился Андрей, хотя ничего удивительного в том не было. Хоть предварительную цензуру большевики вроде бы отменили, газеты штрафовали и закрывали куда злее, чем при царе, не говоря уж о Временном правительстве.
— Так будешь слушать?
— Слушаю.
Давид Леонтьевич нацепил очки и прочел из газеты:
— Грабят изумительно, артистически. Грабят и продают церкви, военные музеи, продают пушки и винтовки, разворовывают интендантские склады, грабят дворцы бывших Великих князей, расхищается все, что можно расхитить, продается все, что можно продать… слушай дальше, это тебя, Андрей, касается: в Феодосии солдаты даже людьми торгуют — привезли с Кавказа турчанок, армянок, курдок в продают их по 25 руб. за шт. Это очень самобытно, и мы можем гордиться — ничего подобного не было даже в эпоху Великой французской революции.
— Может, он преувеличивает?
— Это же лучший друг Ленина! Так что нового — ты же знаешь, как в шестом доме адвоката Киреева ограбили и всю семью вырезали?
Андрей не ответил.
Давид Леонтьевич сменил тему.
— Объявлено, — сказал он, — что трудящимся будут продавать конину. Первый сорт по рублю с полтиной за фунт, второй — по рублю. И знаешь? Ты меня слушаешь?
— Да.
— Значит, мы с тобой уже два месяца жрем эту конину, В колбасе.
— Может быть. Мне пора идти.
