Прихватив ружья, друзья вышли на тропинку. Вокруг по-прежнему было непривычно тихо. Казалось, время остановилось. Ни детских криков, ни стука топора в лесу, ни обычной для поселения переклички женщин… Ну совершенно никого, сколько ни смотри! По мере того как они приближались к хижинам, в сердце Александера нарастала тревога. И этот странный запах… Сверху донеслось громкое карканье – над ними пролетела целая стая ворон.
Пока они шли к деревне, шотландец пытался убедить себя, что племя попросту сменило место проживания. Это случалось раз в несколько лет, когда дичи в окружающих лесах становилось слишком мало. Но, увидев разбросанную тут и там домашнюю утварь, Александер понял, что случилось нечто иное – жителям деревни пришлось бежать, оставив даже самое необходимое.
Ноньяша замедлил шаг, потом и вовсе остановился. Александер последовал примеру друга. Поперек тропинки лежал труп собаки. Над ним кружилось облако мух. Запах, который встретил их у ворот деревни, усилился. Виандот нагнулся посмотреть и выругался: животное получило пулю в грудь. Осознав весь ужас ситуации, мужчины как по команде вынули из ножен кинжалы и побежали дальше. Хотя оба уже знали, что это бесполезно. Первое, что они увидели, был труп мужчины. Он лежал лицом вниз, череп был скальпирован. Переглянувшись, оба посмотрели туда, где у подножия холма стояли крытые древесной корой хижины. Ноньяша побежал вниз по склону, крича от гнева и боли. Александер последовал за ним.
– Тсорихиа!
Их ожидало жуткое зрелище. И этот запах… Со времен своего заточения в инвернесском толбуте Александер помнил этот отвратительный смрад. Он заглянул в первую хижину. Три трупа – женский и два детских. Все трое мертвы и скальпированы.
– Не-е-ет! Тсорихиа! Тсорихиа!
Инстинктивно он направился к маленькой хижине, где когда-то жил. Он ощущал потребность увидеть…
– Тсорихиа! Матиас! – звал Ноньяша, который находился теперь на некотором расстоянии от друга.
Александер хотел было войти, когда от жуткого крика волосы у него на голове встали дыбом. И снова тишина… В хижине было пусто. Подозревая, что именно обнаружил виандот, он все-таки заставил себя пойти туда. Ноньяшу он застал стоящим на коленях и плачущим, как ребенок. Она была тут. Лежала на спине, раскинув руки и ноги. Несложно было представить, что ей пришлось перенести перед тем, как быть задушенной.
– О Тсорихиа!
Странно, но убийцы не покусились на волосы молодой женщины – длинная коса так и осталась лежать у нее на груди. Александер заплакал и отвернулся, чтобы не видеть тело, которое когда-то любил и ласкал. И в этот момент сквозь слезы он заметил в кустах что-то темное. Зная, что больнее уже не будет, он раздвинул ветки кустарника. Крик вырвался у него из груди. Ребенок! Ему проломили голову, и на коротких темных, с бронзовым отливом волосенках засохла кровь. Это был мальчик – Жозеф, его сын… Он застонал от горя, потому что кричать уже не было сил. Потом поднял маленькое тело с земли и положил матери на живот.
Когда он наклонился над Тсорихиа, что-то блеснуло в ее скрюченных пальцах. Это был фрагмент ожерелья, которыми любили украшать себя индейцы. Но эта безделушка была особенной – позолоченный крестик в окружении блестящих бусин. Александеру доводилось его видеть, но не на виандотке. Вот если бы вспомнить, на ком… Он бережно разжал мертвые пальцы и взял крестик. С него свисала прядь темных волос. Неужели Тсорихиа сорвала украшение с шеи своего убийцы? Стиснув крест в кулаке, Александер поклялся, что найдет и убьет того или тех, кто совершил это ужасное преступление.
Рядом плакал Ноньяша. Над трупами с карканьем кружили вороны. Для них это было настоящее пиршество. Внезапно Александера охватила ярость. Он резко вскочил, схватил ветку и побежал, ожесточенно рассекая ею воздух перед собой. Птицы с шумом вспорхнули и расселись по деревьям в ожидании, когда он уйдет.
И тут шотландец услышал стон. С бьющимся сердцем он замер и даже перестал дышать. Это был человеческий стон. Кто-то уцелел! Он побежал, заглядывая в каждую хижину, рассматривая знакомые лица, ища в них хотя бы искорку жизни. Наконец тропинка привела его к крайней хижине. Отсюда и доносилась заунывная мольба о помощи. Задыхаясь от бега, он вошел внутрь. Стон моментально оборвался.
Разглядеть в сумраке закутанную в одеяло сидящую фигуру было нелегко. Еще мгновение, и он вспомнил – это была самая старая женщина поселка. Она сидела неподвижно и смотрела на него. Он медленно приблизился. В хижине громко жужжали мухи, пахло смертью. Рядом на циновке лежала мертвая девушка, совсем юная. Он нагнулся над старухой и только тогда увидел, что она ранена в живот и рана сильно кровоточит. Призвав на помощь память, он заговорил с ней на языке виандотов, пусть знания его и были очень скудны.
