Александр с директором базы думали, что получат по паре лет условного, а дали четыре строгого — ему, Александру, а директору — три с половиной. Из епархии ни один черт за бывшего настоятеля Ольгинской церкви не вступился, а Мелетий, архимандрит, с которым они вместе «Верочку» учредили, еще против него на суде показания дал. Верны остались верующие волонтеры да несколько подопечных. Десятичадная Анна Семечкина запустила в интернете петицию на имя губернатора в защиту директора «Верочки», а самому узнику посылала картонные образки и писала на зону письма поддержки: неграмотные, но зато от чистого сердца.
Ни петиция, которая собрала шесть тысяч подписей, ни нанятый адвокат на суде не помогли: дело было уж больно резонансное. Жена, мальчишки — все втроем плакали, да и Александр — вместе с ними: что уж греха таить, да мужество изображать, коего нет. Директор «Гаммы» сидел в Сосновом бору под Себежем, а отца Александра отправили в Серёдку, Божьей милостью, где всё было знакомо, и даже лица за три года не особенно поменялись.
Что полных четыре года не отсидит он, это ясно было, но и три, и два года семье надо жить на что-то. У Натальи, библиотекаря, зарплата такая худая, что себя не прокормишь, не то что двоих детей. Она написала в письме, что в своей Ленинке уборщицей вдобавок к основной должности устроилась на вечер. Сам Александр на зоне пошел в столярную мастерскую и собирался заработанные деньги передавать семье. С трудом, но спорилось у него Христово ремесло, даже удовольствие от него научился получать.
Молодой отец Максим, который занял место Александра в тюремном приходе, говорил с ним и звал в храм, но бывший священник не был там ни разу с тех пор, как попал сюда в качестве заключённого, встреч с Господом не искал и думал только о своем семействе. С Натальей договорились, что в январе она приедет на первое из четырех разрешенных за год свиданий, в следующий раз — весной. А на сыновей и на возлюбленного тучного Агафона теперь только на фотографиях ему дозволялось глядеть. Дай Бог, чтобы узнали его после освобождения — хотя бы дети.
И сам узник, и особенно его жена загодя беспокоились о том, как наладит он отношения с новыми товарищами. За время службы в колонии Александр был наслышан о том, что тюремный люд неукоснительно блюдет ветхозаветную заповедь «око за око — зуб за зуб», и если ударят тебя по левой щеке, то не правую надо подставлять, а бить недруга со всей мощи, а иначе до конца срока тебе почета не будет. Но оказалось, что поднимать руку на него здесь никто и не думал. Старые воры посмеивались, но приняли его благодушно и даже по своему обычаю угостили чифирем — черным и горьким, как здешнее житье-бытье. Еще заранее у них был сход, и сошлись на том, что, по известной поговорке, поп по грехам прихожан грешит, а на зоне у Александра был приход известно какой.
Валерку Щеглова привели в камеру нынче утром. Как маятник всю свою жизнь он болтался между волею и неволей. Не отпетый злодей и не праведник, видит Бог, а просто болван набитый. Когда Александр покидал тюремный приход, Валерка отбывал срок за ящик водки, который вместе со своим товарищем Санькой похитил из сельповского магазина. Вдобавок ко всему водка оказалась паленой, и вместе с ними двоими посадили еще и завмага. В следующие три года Валерка успел освободиться, стащить у соседа бензопилу, продать ее, отсидеть год и один месяц, выйти на волю, и теперь вернуться на прежнее место.
Украл, выпил, в тюрьму — все преступления у него были по одному лекалу, хотя с теперешним везением выпить Валерке можно было только что с горя и на свои. Зону он не любил и знал по опыту, что чистосердечное признание облегчит его участь. Следствие вместе с судом заняло меньше месяца. Новая судимость у него была десятая, юбилейная, а ходка — седьмая по счету.
На матрасе справа от маленького оконца с решеткой двое в майках бились в карты. У кого-то в наушниках бубнило радио. Благоухающий дешевым мылом Александр сидел на своей койке и держал в руках сложенную газету. Только здесь бывший священник понял, кому в век интернета нужна бумажная пресса. От безделья шли в ход даже глянцевые «Скандалы недели» из тюремной читальни, которые выписывал для своей жены начальник колонии.
Дома в прихожей на Хлебной горке у них висел отрывной православный календарь. Листов сейчас на нем, должно быть, осталось всего ничего, если Михаил, старший, свою утреннюю обязанность не забывает. В посылке любимая супруга передала новогодних украшений. Стекло изъяли, и осталось несколько пластмассовых шариков и дождик из фольги, которым они вместе с Валеркой Щегловым обмотали решетку. Игрушки повесили на прутья. Валерка был доволен, как ребенок.
— Говорили, что, мол, не звери это, а чуть ли не бесы, или еще что-то такое. А мужик из Глотов так сказал: ящерица большая, только и всего. И ползла ме-едленно так, типа как гад или жаба, когда зимой ее растревожишь. Глядишь, и правда за зиму вымерзнут они. Ученые, небось, не дураки, раз так говорят.
— На всё воля Божья.