— С дивана сверзился, Валентина Ерофеевна!
Поднявшись с пола и дождавшись, пока перестанет кружиться голова, Власий взял из красного угла икону местночтимого святого Тарасия, перекрестился на лик святого, и только после этого отодвинул заднюю часть тяжелого оклада и достал наружу прозрачный пузырек. Уже сняв крышку, он замер и с мучительным выражением уставился в окно.
На дворе вокруг сарая с шиферной крышей, которую он только что наблюдал с высоты полета в своем сонном видении, носились наперегонки Парамоновский Матвей вместе с Никиткой. То ли от Невзорова меда, то ли от Власьевых молитв мальчишка совершенно выздоровел и даже, как показалось ему, чуть округлился в щеках. В игре вместе с ними участвовал лохматый хозяйкин пес по кличке Валенок.
Увидавши в происходящем на дворе однозначно положительный знак, Власий сделал из пузырька глоток, потом еще один, и лишь затем закупорил сосудец и вернул его в богоугодный тайничок. Вернувшись на диван, он посидел немного, пока совсем не ушла головная боль.
Когда святой отец вышел в сени, с кухни появилась хозяйка.
— Час который, Валентина Ерофеевна?
— Одиннадцать утра, — ответила она и сразу угадала следующий вопрос. — Четверг.
Не с первой попытки Власий подцепил ногой галошу и сунул в нее босую ногу.
— Куда собрался, батюшка?
— В храм пойду, приберусь.
— Проспался бы сперва.
— Ну как же? Чистый четверг.
Хозяйка одарила квартиранта в семейных трусах и одной галоше укоризненным взглядом:
— В то воскресенье Пасха была.
— Помилуй Боже! — Власий осенил себя крестным знамением. — А всенощная?
— Андрюха за тебя отслужил. Сам же псалтырь ему дал. Забыл, что ли?
— Андрюха?! Нерукоположенный?! Грех-то какой! — Власий уставился на нее с ужасом, но тут заметил смех в глазах и сердито взмахнул рукой.
Вдвоем они обернулись на скрип входной двери. В сени вошел Геннадий Парамонов и поздоровался, нисколько не удивленный полуголым видом святого отца.
— Ты за Матюхой? — спросила Ерофеевна. — Во дворе он, с Никиткой бегают.
— Пусть бегают. Я к батюшке. Ладану бы мне.
Власий с преувеличенной подозрительностью уставился на него:
— Для ка-акой надобности?
— Лампадку в дом купили, — ответил Геннадий, как научил его майор.
Пошатываясь, Власий пошел обратно в комнату и плюхнулся на колени перед тумбочкой. Вытащил наружу псалтырь, ломаный подсвечник и, наконец, ветхую картонную коробочку из-под печенья.
— На месте, слава тебе Господи!
— Да кому он нужен! — заворчала Ерофеевна.
— Кадило вон стибрили. Уж ни на кого думать не хочу, но не дай Бог, преставится Хомутов старый. Как отпевать буду?
С коробочкой он вернулся в сени.
— Сколько тебе?.. Держи, — не дожидаясь ответа, святой отец засы̀пал Геннадию в оттопыренный карман разгрузки чуть ли не половину содержимого картонной ладанницы.
Шкарин не помнил, как оказался в провонявшем рыбой фургоне. Только, как шел к Оксанке за бодягой. Проснулся в машине, после этого ехали еще минут двадцать. На дворе с синим фонарем он почти даванул молодого, у того уже глаза закатывались, но тут усатый подлетел со своим кистенем. Он успел заметить, что на конце цепи была не обычная гирька, а железный шар с шипами.
Во второй раз Шкарин очнулся уже под землей. Параши в камере не было, и под сортир пришлось приспособить дальний от спального места угол. К вони он скоро принюхался. Тепло давал электрический обогреватель. Шнур удлинителя уходил по стене в отверстие в потолке, до которого узник доставал головой.
Были здесь и другие заточенцы, он это чувствовал и некоторых слышал. В первые дни в соседней камере за кирпичной стеной томился какой-то рыбак. К тому времени, как Шкарин попал сюда, тот уже словил белочку: гонял чертей, звал жену Алену, детей, срывался на плач. Он слышал, как потом рыбака уводили.
«Миска!» «Корыто!» «Миска!» «Корыто!» Голос каждый день был не тот, что вчера, но слова — одни и те же. На вопросы, которые задавал Шкарин, снаружи не отвечали. «Корыто! «Миска!» Он подавал ее через узкий проем в двери и получал назад с несколькими разваренными в кашу рыбинами. Таким же способом пополнялся в корыте запас сильно разбавленной теплой бодяги, которая была здесь вместо воды. Рыбу не чистили. Чешуя, кости, вареные кишки, которые приходилось выковыривать наощупь, — после каждого приема пищи куча мусора у входа становилась немного больше.
Алюминиевая кружка в камере — такая же, как была у него на Серёдкинском строгаче, и даже вмятина на том же боку. Он как-то пробовал не пить, но печень после алкоголя требовала жидкости: продержался несколько часов, дольше не смог. Сегодня пойло крепче, человек в камере чувствует это по запаху. Вдобавок к спирту — еще что-то непонятное, травяное. Он вспоминает про «горячего» рыбака за стеной, выливает жидкость обратно в корыто и возвращается на свое место.
Лежа на боку лицом к стене, пленник ковыряет ногтем щербину в цементе между кирпичами до тех пор, пока не забывается тяжелым бредовым сном. Во сне он видит фонтан с прозрачной водой, где плещутся русалки с чешуйчатыми хвостами и огромными грудями.