— Козакова, царство небесное, мне жаловалась, что на исповеди ни скажешь, тот потом пьяный по всей деревне разнесет, еще обсудит. Я-то уж и не ходила к Фалалею.
— А как Лариным сарай спалил…
— Да бросьте вы про покойника. Не дай Бог такого никому, — перебила их пожилая супруга Максим Пахомыча. Не сбавляя шага, она перекрестилась и с осуждающим видом почему-то обернулась на Андрея Евстафьева.
— Да что я-то?!
— А кто, Андрюш? Ладно бы просто замерз, как Сергей, царство небесное, а то еще сколько ногами вы пинали его, горемычного!
— Это Генка вон.
— Что Генка? — тут же откликнулся сзади его деверь.
— Да ты всё: коряга, коряга!
Когда случилась трагедия, Андрей еще женат не был, только недавно вернулся из армии. Отец Фалалей исчез перед Новым годом, но никто в деревне этому не удивился: на Рождественский пост их прежний священник, как и Власий нынче, обычно уезжал в свой Дионисийский монастырь. В те дни шел снег. Матерясь вслух и про себя, все деревенские рыбаки, включая Андрея с Геннадием, несколько дней подряд спотыкались о погребенный в сугробе предмет на пути к причалу, пока в сочельник кто-то не догадался разгрести снег.
После смерти Фалалея на дверях храма повесили замок. Боялись, что приход закроют. Но летом из той же Дионисийской обители приехал тогда еще молодой отец Власий, и духовная жизнь в Малых Удах вернулась в прежнее русло.
Матвей выпутал из мелкой ячеи двух плотвичек: каждая — чуть побольше блесны. Из осторожно сжатых детских кулачков торчали наружу рыбьи головы.
— Куда такая мелочь? — проворчал Геннадий, его отец.
— Нашему Окушку еслѝ..
— Не ест он плотву.
Матвей затормозил на полпути к пустому ведру и пошагал обратно в реке.
— Може, навозу взять на приваду? — предложил он.
— Брали уже.
— Коровий брали, а куриный — нет.
Выбросив рыбешек в воду, Матвей забыл обтереть руки от слизи, сразу сунул их в карманы разгрузки, и в такой позе глядит на реку в своей детской задумчивости. Вода в Великой волнуется по-весеннему.
Сзади слышатся шаги, а потом и голос Бориса Прилуцкого:
— Как уловы, командир?
— По-разному, — со значением отвечает Матвей, не вынимая рук из карманов.
Ставить сеть под водой через лунки, как это делают соседи-староверы, Геннадий не умел. В марте он достал из сарая старинную отцовскую сеть, загодя подлатал и стал ждать ледохода. Три дня они вдвоем с сыном ходили к берегу глядеть на плывущие льдины, а на четвертый взяли сеть и пошли к своей заводке.
В первый раз Речной Дед проявил милость: достали подлещика, пять окуней, столько же ершей и почти килограмм плотвы. На следующее утро подлещика уже не было, а потом и окуни с ершами перестали попадаться. Не то, что себе на уху, а кота нечем угостить.
Прилуцкий подошел ближе к Геннадию и спросил:
— Чем прикармливаешь?
— Червями. Тошнотиком. Черствым хлебом, ясно дело.
— А привада какая? Подсолнечное масло пробовал?
— Целую бутылку влил, — рыбак понизил голос: масло было взято им из кухонных запасов без спросу у матери и супруги, так же как и флакончик духов, которые Мария второй день искала и не могла найти.
— Парфюм? — угадал его мысли майор.
Геннадий молча кивнул и скосил глаза на Матвея.
— Вчера даже керосину плеснул, в сарае отцовский остался. Он только им и приваживал. Може, выветрился, конечно.
— Керосин — это не дело. Всю экологию загубишь, — сумничал Прилуцкий.
— Я же капельку. Рыба — она что попахучей любит.
— Мне один поп знакомый говорил, что ладан использует. Привады, мол, лучше нет. Главное, истереть помельче.
— Да где я его возьму? Покупать, что ли, специально?
— У Власия попроси. Скажи, что для лампадки.
— Для какой лампадки? — не понял Геннадий.
— Ну, мол, купили лампадку, чтобы молитвы дома читать. Это нынче модно.
— С запою он вышел, не видал?
— Ну, одной ногой, — майор неприятно ухмыльнулся.
Геннадий поглядел на сына. С выступа на берегу ребенок наклонился над водой и что-то высматривал в черной паводковой мути. Из кармана детской разгрузки торчала шапка, которую Матвей стянул с головы еще по пути на рыбалку, как только изба, откуда их могла видеть мать, осталась за поворотом. Ветер ерошил рыжие волосы.
— А что за сеть взяться решил?
— Да так.
— Чего?
— Вон, думаю, староверы в Ящерах по сколько тягают. Вдруг повезет, так Андрюха на продажу в город свезет. Всё не лишнее.
— Деньги, никак, на что понадобились?
— Дашку в университет собираем.
— В университет? Нелегко это. — Майор потянулся к фляжке на поясе. Когда он сделал глоток, лицо у него почему-то вдруг стало такое, как будто вместо четырехзвездочного коньяка ему кто-то влил тайком во флягу местного самогону.
— Ну ты своих двоих как-то выучил. Оценки хорошие у нее, по математике…
— Всё спросить забываю, — перебил Прилуцкий. — Вы с Машкой теленка почем сдали?
— Тише ты, — Геннадий прижал палец к губам.
— А что, не сказали ему?
— Сказали, что в стадо продали. День ревел. До сих пор спрашивает, когда навестить поедем.
— Это не дело: мужика растишь. Я своим двоим с детства говорил…