Лейтенант порылся в клетчатом пальто, достал визитку и вручил Алене:
— Если что-то вспомните или станут известны новые обстоятельства, позвоните.
«Сабанеев Иван Алексеевич. Оперуполномоченный Управления уголовного розыска ГУ МВД по Псковской области», — прочла Алена на карточке прежде, чем сунуть ее в карман своей куртки на рыбьем меху.
— Помните Большую Гоголёвку, Артем Игоревич? Алексин, кажется. — Иван Сабанеев вел серую «Ладу» угрозыска по узкой дороге через заснеженный лес.
Копьев рядом с ним на пассажирском сиденье снял перчатки и держал ладони перед печкой, которая дула на полную мощность:
— Алексин. Алкаш. А ты откуда помнишь?
— Мне Елисеева рассказывала. Вроде, там местные видели рефрижератор ночью, номера кто-то разглядел.
— Его куртку выловили потом рыбаки в устье Великой. Жена опознала.
— Куртку могли специально выбросить в реку, — возразил лейтенант.
— Кто? Староверы, что ли?
— Староверы, почему бы и нет? Их опрашивали вообще?
— Я лично брал показания. Секта как секта: дети — на домашнем обучении, старики на пенсию не подают: религия их запрещает брать деньги от государства. На этой «Газели» они уже тогда возили рыбу в город. Это было лет десять назад.
— Лов законный? — уточнил Сабанеев.
— Законный. У них своя артель, «Садко», на реке выкуплен участок. Раньше был рыбхоз.
Между сосен впереди заголубели огни уличных фонарей. Показалась река под снегом. У самого берега был возведен частокол, из которого в сторону реки наполовину выступало массивное здание. В первую минуту Сабанеев принял его почему-то за старообрядческий храм, но, когда они подъехали ближе, то не разглядел ни купола, ни креста наверху, ни даже окон в глухом срубе. На огороженной территории были еще две постройки пониже, крыши которых поднимались над глухим забором.
— Их рыбное хозяйство, — сказал Копьев, когда они проезжали мимо.
Деревня Ящеры была из числа малодворных, как почти все на Псковщине, где десять изб уже считают большим селом. По указанию майора «Лада Калина» свернула в первую из двух улочек. Дом директора артели стоял ближним к лесу.
Когда опера вышли из машины, со стороны избы раздался грозный лай, который тут же подхватили несколько собачьих голосов из-за забора напротив. На директорском крыльце показалась молодая женщина в шубе. Сабанеев поздоровался с ней, пытаясь перекричать хвостатого охранника на дворе, и протянул удостоверение через изгородь.
Дом староверов с резным фронтоном и теремками-наличниками на окнах рисовал впечатление сытной крестьянской старины. Снег на крыше в свете фонаря с улицы отливал мертвенной синевой. От дома к бревенчатому сараю и нужнику на другом краю двора была расчищена дорожка. Ни теплиц, ни сада в хозяйстве не было. На участке росла только старая ель, и у забора торчали из-под снега ветки какого-то кустарника.
Похожий на гончую поджарый лопоухий пес рвался на цепи, другой конец которой был приделан к будке, тоже из бревен.
— Кощей! Не балуй! — прикрикнула на него молодая хозяйка, но пес только больше ярился. Операм пришлось сделать крюк, чтобы подойти к крыльцу.
В сенях вдоль потолка были растянуты гирлянды сушеных щук и лещей. Аппетитно пахло вяленой рыбой. Молодая женщина скинула шубу и осталась в неподпоясанном старомодном платье. Лейтенант посмотрел на ее живот и сделал вывод, что директорское семейство ждет пополнение, и довольно скоро. С трудом наклонившись, она стянула валенки, сунула ноги в тапки и отворила перед гостями дверь.
Директор артели «Садко» Святовит Михалапович Родич при виде полицейских поднялся от стола и вставил закладку в книгу. На нем был джемпер красно-коричневого цвета с рисунком из бледно-желтых линий и ромбов и шаровары. Вопреки ожиданиям, бороды директор-старовер не носил, на лице были только жидкие усы подковой.
Женщина на другом конце скамьи — судя по всему, его супруга — отложила пяльцы с вышивкой. Она была ровесница Святовита Михалаповича, лет пятидесяти с небольшим.
— Бог в помощь.
— Сабанеев. Уголовный розыск, — лейтенант пожал протянутую руку и показал удостоверение.
— Присаживайтесь.
Это — первое жилище дней за десять, где Сабанеев с Копьевым не увидели наряженной елки. То ли в общине не отмечают праздников, то ли Новый год встречать будут через две недели по старому стилю. Четверть избы занимает исполинская печь, с которой на полицейских в штатском таращит заспанные глаза девчушка лет четырех-пяти. Печь отделяет кухонную зону от жилого помещения с длинным столом и двумя самодельным кроватями: односпальной и широкой двуспальной с массивным глухим изголовьем. Шкафа в избе нет, но в дальнем углу стоят два старинных сундука с железной оковкой, один немного меньше другого.
— Квасу выпьете?
— Неси — не спрашивай. Да ухи влей, — ворчит хозяин.
Когда беременная скрылась за печкой, к полицейским обратилась вышивальщица:
— К нам почтальонка в том году заходила. Любава ей тоже квасу предложила, а она отвечает: «Вам, староверам, после этого кружку придется бить».
— А что, не придется? — спросил майор Копьев.
— Старообрядцы разные есть. Поповцы, единоверцы — у них, может быть, так.