— Наружку выставит по моему поручению?! Ты серьезно, Людмил?! Был у меня в Тямше человек. Если б сейчас в Серёдке срок не мотал, то я отправил бы его в монастырь под видом нищего на недельку-другую за Лехой Пальцем присмотреть.
— Нищий, говоришь? Есть у меня один на примете. Настоящий, и представляться не надо. Ждан Сварожич.
— Живы они еще? — удивился Дим Саныч.
— Про сестрицу не ведаю, а Ждана этой весной Святовит с Богуславом видели перед магазином на Запсковье. Христарадничал.
Дим Саныч с сомнением поглядел на старейшину:
— Уверен, что не подведет?
— А у тебя лучше предложение есть? — Людмил невесело ухмыльнулся в черную с сединой бороду и, больше не глядя на участкового, обернулся к старикам, которые на коленях, кряхтя, выбирали из сети снулую плотву.
Отец Фалалей в 90-х годах совратил семейство Сварожичей в христианство. В городе Волк с супругой Баженой устроились на завод: он — разнорабочим, она — сборщицей-монтажницей. От этого завода получили комнату в общежитии, но недолго проработали. Запили оба по-черному и померли один за другим. Хоронили их на христианском кладбище социальные службы.
Детей у старых Сварожичей осталось трое: Смеяна, Рогнеда и Ждан, младший. Всех отправили в детский дом, откуда один за другим они вернулись в ту же комнату. Рогнеде еще двадцати лет не исполнилось, когда она какой-то заморской белены объелась и бросилась оземь с балкона. Средняя сестрица Смеяна в Первопрестольную на блудный промысел уехала, а оттуда — в Америку, и остался один Ждан в своем убогом жилище.
На родительском заводе он поработал немного, но потом с начальством не поладил. Так по его словам было, а на самом деле, ясно, что за пьянку, как и Волка-изувера, выставили. Повезло еще, что комнаты вместе с работой не потерял: сироту с единственной жилплощади не имели права выселить по закону.
Обо всём этом Ждан поведал Людмилу, когда несколько лет назад они повстречались на центральном рынке в городе. Там Ждан продавал картошку. Кричал, что саморощенная, без вредных химикатов, из удобрений — только навоз. Людмил по-простому спросил: «В общаге, что ль, на балконе растил?» А тот зашикал в ответ и сам признался, что в «Ленте» по акции купил. Мол, все старухи базарные да вокзальные овощами магазинными спекулируют, а он чем хуже?
В подпитии он был, как и потом, когда уже в «Ленте» Людмил вместе со своим семейством его встретил. Картошки целую тележку вез. Женка не узнала Ждана: говорит, как старик сделался, хотя на десять лет моложе Людмила. Ясно, пьянка до добра не доводит.
Четверть жизни, коли не боле, минуло с того дня, когда с горящим сердцем еще молодой отец Александр отправился в ИК № 4 в поселке Серёдка исполнять свой пастырский долг. Воображал себя эдаким Макаренко во Христе и даже взялся составлять записки для будущих поколений тюремных служителей. В первые месяцы налицо был духовный прогресс, и он крылья расправил. С юристами и с администрацией колонии усиленно работал. Даже несколько узников по его ходатайству вышли на условно-досрочное раньше времени.
Первый из них вернулся меньше, чем через год, с новым сроком за убийство. За ним и другие потянулись. В новых грехах они каялись так же истово, как и в прежних, и Александр терпеливо выслушивал исповеди, но про себя уже думал о том, что не нужен пастырь в здешнем паршивом загоне, хватит и овчарок-сторожей. Записки свои он забросил. Хотел даже сжечь, но рука не поднялась на собственное творение. Несколько листов с набросками будущей духовно-педагогической поэмы до сих пор хранились где-то среди домашних бумаг.
Большинство из тех, с кем приходилось ему беседовать за решеткой, происходили из семей неблагополучных, часто неполных и почти всегда отчаянно бедных. Нищета порождала нищету, и на этой скудной почве порок цвел пышным цветом. Раз нельзя исправить закоснелый грех, то можно предотвратить. Эту мысль через несколько лет он привез с собой из тюрьмы в город, и с ней же учредил фонд «Верочка» с благословения архимандрита Мелетия.
У новых подопечных Александр сначала с радостью замечал обостренное чувство христианской справедливости, но потом каждый раз убеждался, что оно было односторонним: собственные поступки они мерили другим мерилом и считали, что весь мир — в вечных должниках у них только за одну их бедность. Лгали, изворачивались, чтоб побольше досталось, а на раздачах в храме, бывало, до драк доходило.