Гаруул, безмолвно стоявший за спиной, легонько тронул меня, возвращая в реальность.
– Хорошо сказано, сиятельная, сейчас самое время мне ненадолго исчезнуть. Пошли меня в храм, подготовить все, – его тихий сиплый шепот был еле слышен. Я кивнула и во весь голос отдала приказ сделать все, что требуется.
Людское море вокруг зашевелилось, голоса сотен людей слились в неразборчивый гул, а для меня остался лишь тот, ради встречи с которым я жила все эти дни. Нет, все эти годы!
– Я так хочу тебя обнять, моя маленькая жрица! – говорили его улыбающиеся глаза. – Я с тобой, и все будет хорошо! Я пришел и смогу защитить тебя!
Слова возникали в сознании и звучали реально, но было совершенно непонятно, как на это реагировать. Его чуть хриплый, тихий, уверенный голос словно обволакивал меня теплым надежным пологом. Сердце, разрываясь, бешено застучало в ушах, и кровь прилила к щекам. Но разве может быть все хорошо, когда кругом война, когда владыка Кареша убит, а степняки вот-вот спалят всю Ассубу? Как же он, для всех карешцев объявленный врагом, защитит меня? Кто вообще сможет теперь защитить юную царевну, которая осталась без защиты родителя, один на один с могущественными врагами? И где тот, что обещан мне в мужья владыкой?
С трудом вырываясь из вязких объятий страхов, я сделала еще один шаг вперед и оказалась на расстоянии вытянутой руки от Асмарраха. Теперь я отчетливо ощущала горьковато-терпкий запах костра и пряностей, напомнивший о залитых солнцем весенних степях Абустана и о далеких, почти нереальных днях моей «другой» жизни. Темные глаза любимого распахнулись, превратились в омуты, где тонуло мое отражение. Казалось, еще миг и он бросится мне навстречу, заключит в объятия, но ничего не происходило.
– Прежде чем ты уйдешь, наследник Самира, ответь мне, известна ли тебе судьба Энмера-ани, младшего сына владыки Кумиш-Шебеша? Я посылала к нему гонца, но не получила известий.
Точеные черты лица Асмарраха вмиг изменились, словно черная туча скрыла солнечный свет. Омуты глаз сделались темны и холодны.
– Мне жаль, что твои мысли все еще обращены к этому ничтожному существу, царевна. Но если хочешь, я отвечу тебе. Военачальник Энмер захвачен лично мной в бою, и его судьба в моих руках! Он утверждал, что мужчина, и потому должен ответить за все свои дела!
То ли от ледяного порыва ветра, то ли от ледяной ярости в словах любимого, я поежилась. Но отступить было невозможно. Пальцы нащупали на поясе мешочек с осколками той злополучной таблички, которую я получила вместе с последним известием от хоннитского царевича. Осколки, скрепленные на глиняной подложке так, чтобы можно было прочесть.
– Мой отец, владыка Кареша, дорожил миром с Хоннитом, а потому следует и мне идти вослед ему. Разреши поговорить с твоим пленником, последнее известие от него встревожило мысли. Его ответы будут интересны и тебе.
Наследник Самира, будущий величайший полководец своего времени, сухо кивнул и, резко развернувшись, скрылся за спинами своего отряда. Мое сердце остановилось. Как же быстро меняется его настроение, словно погода в горах. А ведь я почти не знаю этого человека… Да, безумно люблю, но совершенно не знаю! И в то же время мне известно о нем больше, чем любому из ныне живущих.
Еще минуту я стояла неподвижно, глядя на облаченные в дубленые кожи ряды самирских воинов. Никто не трогался с места и не опускал щитов. За спинами первого десятка, в числе которых скрывался Асмаррах, послышалась возня. Гаруул за моей спиной ощутимо напрягся.
Хрипло запели рожки, и в то же мгновение им ответил барабан.
– Жди, госпожа моя, – защекотал мое ухо своей бородой телохранитель. – Господин твой скоро вернется, я слышал сигнал.
В ущелье было почти тихо, лишь усилившийся к вечеру ветер трепал одежды и плащи, раскачивал медные бляхи на богатых доспехах и бесстыдно продувал насквозь мое тонкое одеяние.
По моим ощущениям прошло более пятнадцати минут, прежде чем Асмаррах вернулся. Теперь на нем были искусно украшенные медными пластинами доспехи, что, несомненно, сверкали бы, не скройся светило за горной грядой, и шлем, редкий в те времена. Он восседал на высоконогом черном скакуне, равных которому по стати я не видывала в Кареше. Наши низкорослые крепенькие лошадки были почти на две ладони ниже.
За всадником, перепачканный в саже и пыли, привязанный за руки грубой веревкой, волочился обнаженный по пояс пленный воин. Узнать в нем прежнего благородного царевича Энмера было почти невозможно: кудри на голове спутались и повисли бесформенными патлами, нежное узкое лицо, лишь слегка тронутое мягким юношеским пушком, загорело и исхудало. Черты его стали резкими, словно вырубленными из камня. Огромные глаза, обрамленные темными ресницами, раньше добрые и трепетные, словно у лани, теперь горели нездоровым огнем.
