– Держись слева от меня, возьми сумку за ремень. Не останавливайся. Если я буду драться, то развернусь к тебе спиной. Ничего не бойся, их всего двое, я легко их положу.
Стыдно признаться, но я была в таком кошачьем кайфе, что происходящее только возбуждало меня ещё больше. Двое пробуждённых из хтони простучали мимо нас кроссовками. Мой друг оскалился, я честно держалась за сумку. Почему-то это было важно в тактике боя – сумка. Свет фонарика, дёргаясь, ушёл вперёд.
Мне было всё ещё весело, хотя начинали мёрзнуть ноги под короткой юбкой. Голову грели кудряшки, да и на теле был тонкий смягчающий слой девичьего жира.
Я собиралась в гости к русским друзьям, мой спутник проводил меня до ворот их дома.
– Эй, ты даже не попрощаешься со мной? – неожиданно зло крикнул он мне в спину.
– Подожди, но я же сказала «пока». Я ухожу к друзьям.
– Теперь мне всё ясно про тебя.
Восточный мужчина и его оскорблённое достоинство. Я была как ребёнок, объевшийся мороженого, в трансе удовольствия, и молча ушла. Он был прав, но я не скрывала своей сути – в этом была моя сила.
Журавлёва стояла в сложной йогической асане на голове. Пауло пытался куда-то пристроить множество пасхальных кексов, которые напекла Таня для угощения на сёрферской станции. Их никто не ел. Христианство с его атрибутами на этой земле приживалось плохо. Где-то в пустыне ходили арабы-копты, братья по вере, гонимые мусульманами, но нам они не попадались.
В итоге Пауло забил для меня большой крафтовый пакет этими куличами, с той идеей, что я поделюсь с пассажирами и водителем автобуса маршрута Дахаб-Каир.
– Вам нужно пожениться – заметила я.
– You should speak about it with my lawyer, – парировал Пауло.
– Я лично никогда не выйду замуж, – уверенно сказала я. – Я всё это ненавижу. Эту моногамию, эту матрицу, женские обязанности, потребность быть милой, быть привлекательной, кому это нужно? Это сплошная мука. Люди только притворяются, они никогда не смогут любить другого, почему я должна спать в одной постели с надоевшим, плохо пахнущим человеком и каждое утро слышать, как он сморкается в ванной? Я презираю этот социальный договор. Я буду жить как я хочу. Я буду трахаться с арабами, жрать наркотики и не буду ходить на работу в офис. Это моя программа! Я не умею любить и не буду даже притворяться! Это честно!
Журавлёва с грохотом вышла из асаны на голове, упав на пол. Мы засмеялись.
Я больше никогда их не видела. Журавлёва вернулась в Ейск, а Пауло в Венецию, я следила за ними через Фейсбук.
Когда в шесть часов утра, уже при взошедшем, но пока ещё ласковом солнце я садилась в автобус, я увидела кумушек, они стояли неподалёку от входа в больницу в своих куртках-дутиках и курили сигареты, возле их лиц мелькали длинные ногти, ядовито-зелёные и цвета фуксии. У одной из них был роман с арабским доктором – наверное, сегодня он дежурил. Возможно, они ещё не ложились спать, so do I, какое совпадение. Они лениво касались меня периферийным взглядом, как бы не замечая. Я прощалась с их сонным мирком, уезжая туда, где я была неудачницей и плелась в арьергарде. Водитель помог мне засунуть чемодан в нижнее отделение над колёсами автобуса. Одинокая женщина, которую некому проводить и встретить. Перед моим внутренним взором загорелось табло: счёт с кумушками был три ноль в их пользу.
Я постеснялась предложить пасхальные куличи пассажирам в автобусе, но водитель от них не отказался.
Это был праздник города, когда мой папа спас девушку.
Девяносто пятый год, провинциальный город. Была поздняя осень, выпал первый тонкий слой снега. На улицу в этот вечер отец запретил мне выходить. Мне тринадцать лет, я ходила в школу и на кружки типа баскетбола и художественной школы. Но сегодня меня не пустили и туда.
Папа был очень строгим – мы жили с ним и с бабушкой в просторной квартире на пятом этаже, я в его большой комнате за перегородкой с ситцевой занавеской, бабушка в маленькой, с телевизором и фотопортретом во всю стену моей тёти-фигуристки на выступлении.
Я не могла мечтать о дискотеках в Доме офицеров, куда ходили мои подружки, надевая мини-юбки и густо крася лицо. Денег на нарядную одежду, честно говоря, у меня и не было, мы жили на папин доход врача скорой помощи и бабушкину пенсию. Иногда помогала мама из Москвы, но отец видимо не считал нужным тратиться на мой поиск приключений – именно так он относился к дискотекам и прочим гуляниям.
У меня не было парней, только подруги; вечером я возвращалась из художки на автобусе, и меня уже встречал папа – в девять всегда темнело, а приходить позже мне запрещалось. Исключений не было, а рисковала я наказанием типа порки ремнём или подзатыльника, которое у нас не возбранялось, я старалась до него не доводить.
По главной улице провинциального города шли толпы гуляющих. Движение транспорта перекрыли. Мэрия организовала концерт столичных звёзд на стадионе. Наши окна выходили во двор, и я не могла видеть всего этого великолепия, но до меня доносился гул, расстилалось эхо музыки и пьяные выкрики молодых парней.
