Передо мной был человек, который не мог принять себя и создавал вокруг бесконечные шекспировские конфликты. Он умирал от страсти к диким мужчинам туземцам, которые могли убить его, если бы узнали, чего он от них хочет. Он посвятил жизнь своей зависимости, разъезжая по глухим уголкам планеты, проживая в горных деревеньках, но утолить свой голод не мог. Ему нравились бесхитростные парни с открытым сердцем, но глубина их чувств была не для таких девиантов как он. Казимир так и не стал хорошим семьянином, ни мужем, ни отцом. Ему хотелось верить, что женщина виновата в неудаче и той боли, которую принесла семья, хотя его женщине не позавидуешь – она столкнулась со стеной. Буржуазная жизнь – бизнес, деньги – позволяла ему многое, но не удовлетворяла. Он уже делал всё, к чему толкал его зов, но всё ещё не хотел признаться себе, что происходит. Он наказывал себя, падая на морского ежа, выковыривая из загноившихся ран сотню иголок. Чтобы в деревне ничего не заподозрили местные и продолжали подпускать его к себе, Казимир сохранял образ плейбоя – менял девушек как перчатки. Он шёл с новой спутницей в деревенский ресторан, чтобы все видели и пускали сплетни, угощал её, чтобы не было сомнений, что это свидание. Делал ей комплименты и подливал вино. Потом демонстративно шёл с ней по главной улице к дому, а затем проводил дома часа два-три, на самом деле за разговором, но для наружного наблюдения это было несущественно. Потом девушка уходила. Никто с Казимиром не задерживался. Такой вот сложный способ жизни он навертел вокруг своей проблемы, хотя признать себя гомосексуалистом даже и в сорок пять лет совсем не стыдно, если ты живёшь в Варшаве. Но стыд, табу и запрет были ключами к его жизненной силе, поэтому он стремился в самые опасные для него места на Земле.
Я несла с собой ещё одну историю: портрет мужчины с лицом, закрытым руками, израненного чёрными тонкими иглами морского ежа, вся его кожа была в гнойных нарывах. Почти как моя.
Этой же ночью мы пошли в сторону пустыни. Освещением служила луна, сегодня она была маленькой и очень резкой. Мы с Шоколадным вышли из клуба подышать и «погулять по пляжу». Присели у небольшого каньона из красной глинистой потрескавшейся земли. Вообще, Синай – он красный. Обожжённая неземным светом земля Ветхого завета.
Мы сидели как звери, дикари, напряжённые животом, готовые к прыжку, уже начавшие брачный танец, но пока мы ещё смотрели на звёзды, плававшие в опрокинутой тёмно-синей плошке.
– Твои губы сводят меня с ума – сказал скрытый темнотой спутник, каждое движение которого я чувствовала через колебание воздуха.
Мы продолжали наш разговор дальше, случайно вспоротый этой фразой. Парня по-настоящему крыло, я чувствовала, что парень дрожит, причём какими-то крупными судорогами. Это не было страшно, но позволяло видеть жизнь с самого края.
Здесь жили очень серьёзно, хотя туристы не были такой уж редкостью. Возможно, я совпала с его сексуальной мечтой. У меня были свои плюсы: миниатюрность фигуры, что само по себе инфантильно и, значит, женственно. Светлая прозрачная кожа, которая быстро краснела и никогда толком не загорала, в графичном мире бедуинских опалённых лиц это звучало дерзко. Я часто слышала от местных, что у меня глаза Гурии. Гурии – мифические женщины, ублажающие правоверных мусульман на том свете. Видимо, муфтии показывают пастве изображения этих существ, и до простых людей дошло представление – это мои глаза. Кроме того, я вкусно пахла, пульсировала феромонами и звенела на ветру серёжками. Это был звон другого мира.
Меня так тянуло укусить его руку или лизнуть плечо, приоткрытое майкой, мне пришлось лечь, чтобы сдержаться, и я попросила прикурить мне косяк. Шоколадный прикрыл ладошкой пламя, я затянулась.
В плошке немного задрожали звёзды.
Он тоже лёг, но бесстрашно, пружинисто и уверенно, как будто мы уговорились заранее. И мы полетели.
– Ты делаешь меня horny, – растерянно сказал он, когда мы вернулись. Стало понятно, что он собирается во второе путешествие, и это было достаточно неожиданно.
Говорят, что секс на пляже – это неудобно: везде песок. Но когда дикий пляж переходит в пустыню, вокруг дует прохладный ветер, переносящий перекати-поле, это что-то другое, не из пошлых туристических мифов. Мне даже нравилось, что под бёдрами у меня мужская кожаная куртка. Я чувствовала лучшие вибрации мира, любовь ко всему сущему. Мне кажется, я была такой горячей, что от меня шёл пар. Я поправила одежду. Где-то у дороги промелькнул свет ручного фонаря.
Мой спутник напрягся. Мы услышали обрывок какого-то разговора. Два мужских голоса.
То ли нас накрыла полиция, то ли на женский запах прибежали голодные шакалы.
Мой новый друг помог мне подняться. Движения его стали отрывистыми, он явно спешил. Мы вышли на пустынную дорогу. Две пары ног застучали позади. Нас преследовали. Танцор быстро перекинул через плечо мою кожаную сумку и дал мне короткий инструктаж:
