— Простите, для кого? — Попельский боялся, что сейчас услышит вопрос: «Это простое любопытство, или это необходимо для следствия?»
— Для моей покойной жены Лауры. — Незавитовский удивил на этот раз комиссара.
— Мне очень жаль! — сказал серьезно Попельский. — Это ужасно, как умирает молодая особа…
— Вы что-нибудь знаете об этом, комиссар. — Слезы стояли в глазах графа. — Моей жене не было тридцати лет, так как вашей… Прошу не удивляться, каждый во Львове знает трагическую историю вашей жизни… Страшный конец этой выдающейся артистки венской и львовской сцены…
— Ваша супруга умерла при родах? — Попельский почувствовал тошноту при мысли, что во время допроса пользуется собственной трагедией.
— Нет, она умерла от испанки, которая в нашем городе собирала, как и везде, всю кровавую жатву… Я надеюсь, что эта страшная эпидемия пощадила ваших близких, комиссар…
— Да, пощадила… А возвращаясь к цветам… Ваша жена любила интенсивно пахнущие цветы?
— Да, прошу вас. — Граф встал из-за стола и уставился в окно. — Я сыпал эти цветы на ее обнаженное тело, расставлял горшки вокруг нашего ложа в алькове. Запах любимого женой
Попельский анализировал некоторое время информацию, которая на его внезапно свалилась. Вот он имел перед собой человека, который во время телесного общения опьянялся ароматом цветка — да, того самого, что был на теле изнасилованной девочки. Что он еще делал во время этих парных вакхических ночей? Брызгал мочой на груди своей жены? Обжигал крапивой ее гладкие бедра и ягодицы?
— Почему вы так внезапно умолкли, комиссар? — Незавитовский все еще улыбался своим воспоминаниям.
— Да пан граф открыто и без стеснения говорит об этом… — выдавил из себя Попельский.
— Вы девственник или дуэнья? С вами наверняка мог, дорогой пан… Вы не знаете, что мы принадлежим к одному клубу?
— Какому клубу? — На этот раз Попельский не смог справиться с глубоким удивлением.
— К клубу любителей прелестей пани редактора Казимиры Пеховской из «Нового века». — Граф подошел к полицейскому так близко, что тот почувствовал его дыхание нежным анисом зубного порошка. — Когда-то таких, как мы, называли «пришитыми шуринами», знаете? — Попельский, глядя на своего «шурина», любителя необычных развлечений, почувствовал внезапное желание пойти к врачу постыдных болезней. — Я люблю ее волосы, как из «Исступлений восторга», ее большие, белые, налитые сиськи, ее веснушчатую задницу, а вы? Что вы у нее больше всего любите? Она сказала мне, что оседлали ее вы
Попельский протянул ему руку. С равным удовольствием мог бы коснуться чешуи ящерицы.
Сегодня аргумент Леокадии о логичной топографии Львова, о эвристических достоинствах городских расстояний, не убедил бы его. Придется наверняка троекратно преодолеть маршрут с улицы Гербуртов на Крашевского, чтобы упорядочить хаос в своей голове, который там появился после визита к графу.
Попельский шел вдоль большого здания Главной Почты. Не спешил он вовсе. Задерживал сознательно возврат в пустую квартиру. Он знал, что его там ждет — тишина, холод и покаянный взгляд Ганны. Он также знал, как бесплодны будут его размышления, когда проглотив с трудом обед, сядет в своем кабинете и положит тяжелую голову на твердое сукно стола. Он был уверен, что ничего тогда не поможет его рассудку — ни кофе, ни никотин, который в избытке будет его потом жестоко драть в горле. Ни один надрез не пересечет гордиева узла слепой интуиции, ни одна надежда не прогонит страха о Леокадии и Рите, ни одна зацепка не дойдет до его ноздрей.
Пессимизм этих прогнозов не только оказался правильным, но еще углубился, когда Ганна вместе с разогретым обедом подала ему конверт, который незадолго до его возвращением доставил в квартиру, полицейский гонец. Письмо написано было каллиграфическим почерком, в котором не было никаких закруглений на «b» или «a», никаких пологих возвышенностей на «s» или «c» — зато сами острые засечки, как запись электрокардиографии. Именно такой каллиграфии учили в конце прошлого века в императорско-королевской гимназии в Станиславове.
«Никаких насильников детей в досье, — писал Заремба. — Настоящее имя Леона Ставского — это Мордко Тугендхафт, вероисповедания моисеева, род. 1881 в Тернополе, сын портного. Не значится в наших досье, никаких хороших новостей, эгей!»
