— Ага, это здесь, на площади Альтмарк. Хорошо, хоть недалеко. Немного отдохните и… — Он стал рыться среди нотных папок, газет и журналов, разбросанных по столу. — Прошу: партитура. Ровно в три начинаем. Нельзя, чтоб Беньямино напрасно тратил время: не привык. Что поделаешь, избалован славой. Но ничего, настанет пора, когда вы тоже будете диктовать свои законы, — успокоил он ее.
— Я никогда не буду диктовать свои законы коллегам, — слегка сердито ответила Мария.
— Ладно, ладно, знаем мы вас… До первого успеха. — И поднялся проводить ее до двери.
У Беньямино Джильи, честно говоря, были все основания чувствовать себя баловнем судьбы. Этот певец был известен во всей Европе. Снимался он и в музыкальных фильмах. Поэтому его присутствие на сцене неизменно смущало Марию, мешало в полную силу репетировать. Ее робость вызывала недовольство у последнего и откровенную ярость у Буша. Ее все больше охватывало чувство безнадежности, и она много плакала, закрывшись в гостиничном номере. О том, чтоб выйти прогуляться, посмотреть город, и речи быть не могло. Не хотелось даже посмотреть знаменитый Цвингер. Что ж касается изумительных пейзажей этой Саксонской Швейцарии, то она вообще о них не слыхала. Горечь и безнадежность все сильнее охватывали ее, и она начинала жалеть, что рассталась с Тиллой, ушла от Халлер-Чаллеров, уехала от фрау Инге. Как счастливо жилось ей тогда! Какую спокойную жизнь вела… И внезапно слезы на глазах высохли. Таким образом в конце концов придется пожалеть и о том, что вырвалась из Кишинева. Ведь в самом деле, где ей было лучше всего, как не дома? А если так, то о какой спокойной жизни может идти речь?
Она решительно поднялась с кровати, причесалась, умыла холодной водой лицо. Села у окна, стараясь думать только о роли, о том, как воплотить образ Мими, главное же — избавиться от страха перед знаменитым партнером. Однако мысли с прежней неуклонностью возвращали ее назад, ко многим, как казалось, печалям и неприятностям, выпавшим ей на долю.
Стихи снова вызвали слезы. Настолько потрясли душу эти несколько строк, что захотелось выбросить партитуру и убежать куда глаза глядят. Нынешнее состояние слишком напоминало то, которое охватывало ее в бесчисленные вечера во время учебы в Берлине, когда коллеги веселились в барах и варьете, на премьерах в театрах, кто с такими же студентами, как и они, в которых были влюблены, кто с более пожилыми людьми, чья поддержка обеспечивала им карьеру, и только она, ни жена, ни вдова, не видела никакого просвета впереди. Порой мысли тянули ее в прошлое, и она бродила по темным пыльным улицам городского предместья, в котором выросла. Или мысленно отогревалась, окунаясь в теплую атмосферу дома Тали, воодушевлялась, припоминая песни нени Миту или вечную перебранку между Ривой и мадам Табачник.
Рядом с лицами мамы, отца, туши Зенобии в такие мгновения появлялось и лицо Вырубова. Когда оживленное, радостное, когда печальное, хмурое, сливающееся с серым фоном существования городской окраины, как будто он и сам и жил и живет в такой же хибарке, как и они. Она не прогоняла видений, наоборот, искала в них утешения.
Успокоила себя и на этот раз, как делала до этого, когда накатывали тоска и безнадежность. Осторожно положила на окно ноты, выглянула на улицу. Серые тени начали плести кружева на камнях Цвингера, таились под навесами кафе, но центром площади с фонтаном посередине еще не овладели. Фонтан и статуя только казались чернее, чем мостовая. Был тот час перед наступлением ночи, когда горожане неторопливо прогуливаются по улицам, лениво заглядывают в магазины — как могут убивают время. Часы, может, на церкви Фрауэнкирхе, может, на городском соборе мелодично пробили восемь раз.
