— Фреда! — прошептала она, все еще не веря своим глазам. — А эту… кто принес эту визитную карточку? Не помнишь?
— Как же не помнить, мадам? — Фреда казалась глубоко оскорбленной. — Господин Дисл собственной персоной. Тот самый, с которым снимались в «Сильных сердцах». Да, он. И должна сказать: это был первый визит. Всего лишь через два часа после вашего отъезда. Мне позвонили снизу, от администратора, сказали, что вас спрашивает господин, который не желает уходить, хоть ему и сообщили о том, что вы покинули гостиницу. Я спустилась вниз и сразу же узнала его.
— Откуда он взялся? Ведь в Зальцбурге я его не встречала?
— Недавно приехал, специально, чтоб повидать вас. И был очень рассержен. Да, да. Разрешу себе заметить, даже не рассержен — разъярен. Спросил, куда это вы уехали. Создалось впечатление, что намерен последовать за вами. Но когда понял, что произошло и куда направились, сразу же стих. Достал визитную карточку и быстро написал вот эти слова.
Мария задрожала всем телом. Первая весточка, столь желанная для нее, поступила из траурного ларца.
— И что было дальше?
— Дальше? В гостиницу стали приходить многие дамы и господа.
— Я о господине Дисле говорю. Больше не приходил?
— Нет. Да и зачем было приходить? Правда, на другой день я, как приказали, уехала.
«А сюда, сюда не приходил?» — хотела было спросить Мария, но вовремя опомнилась. Как сказала Фреда: «Зачем было приходить?» А туда, в Зальцбург, зачем приехал? Возможно, собирается сниматься в новом фильме и ищет партнершу. Да, да. Причина только в этом. Оттого и так рассердился. Напрасно потерял время. А она, дуреха… Да. Но что и, главное, как он пишет на своей визитной карточке? Она вновь перечитала эти две фразы. Обычная вежливость? Деланный светский жест?
Жизненная нить оборвалась на том месте, в котором она оказалась в момент поступления этой безжалостной, с перевранными словами телеграммы. Но подобная весть не могла оправдать сердечной дрожи, которую она почувствовала, увидев визитную карточку Дисла.
Вена по-прежнему самозабвенно развлекалась. Был разгар отпусков, город заполонили туристы, хотя театры не работали. Лишь брюссельская труппа по пути из Зальцбурга решила дать несколько представлений «Четырех грубиянов» Вольф-Феррари. Мария уступила настояниям фрау Инге и пошла «vergessen die Herzweh»[52], как выражалась та в минуты, когда было тяжело на сердце. Судьба, однако, распорядилась так, что в одном из антрактов этого веселого, искрящегося спектакля ей пришлось испытать новое огорчение.
Было много знакомых, коллег, не успевших еще отправиться в горы или на пляжи Лазурного берега. Все поздравляли ее с успехом в Зальцбурге. Некоторые узнали от присутствовавших на фестивале о печальном событии в ее жизни и начинали выражать соболезнования. Именно в подобную минуту кто-то сказал:
— Вот и Сандро, бедняга…
— А что с Сандро?
— Разве не знаете?
— Что я должна знать? — И все же сердце мучительно сжалось от горького предчувствия. — Мне ничего о нем не известно.
Сандро Моисси удалось вовремя уехать из фашистской Германии. Несколько лет он был премьером труппы в Бургтеатре, здесь, в Вене. Что же могло с ним случиться? Какое-то время он, правда, болел…
— Что же все-таки случилось с Сандро?
— Умер в Риме.
— В Риме? Но что он делал в Риме? — задала она бессмысленный вопрос: какое, в самом деле, значение имело, почему Моисси оказался в Риме?
— Снимался в фильме. Все же согласился. Он ведь всегда был непоседой, не мог долго усидеть на месте.
Последовали подробности. О похоронах в Милане. О прощальном слове Стефана Цвейга. Но смысл сказанного уже не доходил до Марии. Не стала она и слушать до конца оперу. От легкой, приятной музыки становилось не по себе. Все вокруг словно рушилось. Вот покинул ее, и покинул навсегда, еще один добрый, великодушный друг. Человек большой души, мудрый и понимающий наставник! А какого артиста потерял мир! Мир, который становится все более безразличным к таким потерям.
Она закрылась в своей комнате в пансионе «Ингеборг», не выходя даже к столу, жила одним желанием приблизиться к измученной душе женщины, в последнее время всецело овладевшей ее вниманием. То была тень, но тень живая, властно влекущая к себе. Мадам Баттерфляй. Нежная и сильная душой Чио-Чио-Сан. Она обложилась старыми журналами, со страниц которых глядел столь знакомый образ, знакомый и в то же время всегда непохожий и разный, поскольку разными были и те, кто воплощал его.
