— Ну, разумеется. Дети подросли, мы повзрослели, хотя недавно еще были девчонками, старая же интеллигенция постарела, замкнулась в глубоком молчании. Сейчас этих стариков можно увидеть на скамьях в городских садах, где дремлют на солнышке. На их место пришли другие. Хм. По-русски в общественных местах больше не говорят. Не рекомендуется. Слава богу, что у мамы есть Тина, которая ходит за покупками и выполняет разные поручения. Сама ж она почти не выходит из дома. Поскольку не знает, как держаться в этих условиях… Да… мама очень меня беспокоит, Муха. С ней нехорошо, очень. А между тем это единственный близкий человек, который у меня остался. Когда-то я ужасно сердилась на нее. Упрекала, что изменила своим идеалам. Не знаю, понимала ли ты, в чем дело. Думаю, что нет. Ведь лежало все это не на виду. Однако я давно уже интуитивно ощущала, что в душе мама была мечтательницей, воспитанной на полной противоречий поэзии начала века. Но, понимаешь ли, в то же время она была и бунтаркой. Она и ее подруги, как, например, твои преподавательницы музыки. Возможно, отец тоже. Впрочем, не возможно — точно… Жаждали прогресса, стремились к борьбе, общественным переменам. Не знаю, известно ли тебе, но мама была влюблена в брата барышень Дическу, который, по-видимому, был настоящим революционером. Барышни долгие годы ждали вестей от него. Наверно, ждут и сейчас. Знаю, понимаю. Сейчас все понимаю… То было серьезное потрясение устоев. Могло ли такое хрупкое существо, как мама, справиться с тем, что на нее навалилось?
— Неизвестно еще, что навалится на нас, — пробормотала Мария, вспомнив свое бегство из Германии, трагедию многих больших артистов или просто обычных знакомых, рядовых людей. — И как сможем справиться мы. Я хорошо понимаю доамну Нину.
Но Тали, погруженная в свои мысли, не приняла в расчет эту реплику. Продолжала подавленно:
— Думаешь, тогда, во времена увлечения поэзией Блока или Бодлера, она посоветовала бы мне выходить за Коку Томша?
— Годы нас меняют, Тали. Жизнь заставляет смотреть на мир другими глазами.
— Ты говоришь, будто дряхлая старуха. Но, возможно, в чем-то права.
— Свой жизненный опыт у меня не так уж и богат. Но сколько судеб пережила на сцене. И в каждом случае хоть чему-то да научилась.
— Да, я говорила, что обвиняла ее в измене идеалам. Однако теперь поняла, что их не так уж легко сохранить в нашем мире. Относительно Коки сказала просто так, ведь сама дала согласие. Она не принуждала. Единственная вещь, о которой я больше всего сейчас мечтаю, это — чтоб не умерла мама. Господи, только б не умерла…
Кончиком ложечки Тали помешала пенистый суп, в который превратились остатки мороженого в ее вазочке.
— Да. Дело решенное. Чувства, которые я испытываю к Коке, не идут ни в какое сравнение с теми, которые питаю к маме. Муха! — внезапно проговорила она, — Я даже не спросила тебя: может, хочешь его увидеть? Заставлю раскошелиться на цветы, шампанское и прочие атрибуты, необходимые для приема звезды европейского масштаба.
— Нет, Тали, нет. К чему все это? И потом, до поезда остались считанные часы. Поеду домой, нужно попрощаться. Мне было очень хорошо с тобой. Как сказал поэт: «Делю с тобой последние мгновенья».
Еще несколько месяцев после отъезда она смотрела на земляков с фасадов кинотеатров и афишных тумб своим улыбчивым, вдохновенным взглядом, и улыбка эта таила в глубине глаз вечную, неизбывную тоску.
С тех пор Кишинев никогда больше ее не видел.
