— Она не воспитана — помолвлена, — проговорил Шербан и первый рассмеялся собственной шутке, показавшейся ему крайне удачной. Он галантно повернулся к Марии: — Должен предупредить: просто так уехать мы вам не дадим. Ребята, шампанского в честь прелестной доамны. Кстати, вы знаете, кто она?
«Ребята» утвердительно закивали головами. То ли в самом деле знали, то ли соглашались с его предложением.
— Какое шампанское? Поезд отправляется через несколько минут, — напомнила она.
— Да? Подобная спешка сродни преступлению. Но есть неплохой выход из положения. Поручим капитану Дидеску сопровождать вас до Бухареста и неукоснительно выполнить почетную обязанность. Слышишь, что говорю, Тони?
Капитан поклонился, слегка при этом покачиваясь. Сообщение ничуть не обрадовало: нужен ей подобный сопровождающий!
— Значит, мы нашли вас только для того, чтоб сразу же потерять? — притворно грустно проговорил Шербан. — Но когда же вы окажете честь и нашему городу, дадите спектакль перед кишиневской публикой? Когда порадуете и нас, ваших давних, самых первых поклонников?
Но ответить Марии не пришлось. Прозвенел колокол, и пассажиры стали подниматься в вагоны. Она в последний раз взглянула на две, чуть склоненные, головки девушек. Одна с золотистыми, развевающимися на ветру кудрями, другая — с неизменным беретом поверх ослепительно черных блестящих волос. Затем все стало исчезать за стенами унылых, однообразных бараков и складов.
К счастью, капитан Дидеску уснул примерно одновременно с первым стуком колес. И не просыпался до самого Бухареста.
Вена забыла или, по крайней мере, делала вид, что забыла недавнюю трагедию, только что пережитые страхи. Похоронила мучеников, отвернулась от тех, которые, спасая жизнь, эмигрировали в другие страны, не скрывая разочарования и посылая проклятия на головы трусливых обывателей. О попытке фашистского путча напоминали только следы пуль и осколков на фасадах некогда импозантных зданий Флоридсдорфа, тех самых недавно построенных домов, предназначенных для рабочих, многим из которых пришлось жить здесь совсем недолго. Сейчас город жил прежней легкомысленной жизнью, внешне словно бы беззаботной, наполненной музыкой и развлечениями. Примерные горожане, повесы и кокотки, сынки богачей обрели прежнюю уверенность и надменность, шумно демонстрируя их в аллеях знаменитого Венского леса. Кафе и бары Ринга были переполнены. В воскресные и праздничные дни мелкие буржуа и торговцы толпились вокруг балаганов Пратера. Варьете и мюзик-холлы не закрывались до рассвета. Все было забыто, и никто не подозревал или же просто не хотел думать о том, что может произойти в будущем.
Фреда выразила ей глубокое и искреннее соболезнование. Когда Мария обняла девушку, глаза у той были полны слез. Она даже попыталась поцеловать ей руку, но Мариях недовольным видом отдернула ее. На пороге дома во всем черном встречала фрау Инге, букет превосходных роз, лежавший на туалетном столике, тоже был перевязан широкой черной лентой.
— Разрешите заверить, глубокоуважаемая госпожа, что мне понятна боль, которую доставляет столь тяжкая потеря. — И поднесла к глазам платок, окаймленный тонким черным кружевом. Мария замерла на ее груди, пытаясь выплакать все, что было на душе: и синее личико Ионела в крохотном гробике, и все, что осталось в родных местах и что снова стало для нее дорогим, трепетно дорогим и самым близким на свете… И все же ощущение было такое, словно она наконец-то вернулась домой после долгого утомительного путешествия.
Через несколько часов, дав ей отдохнуть, Фреда принялась рассказывать о том, что происходило после ее отъезда в Зальцбурге. В полном соответствии со слухами, она, Мария, была провозглашена лауреатом фестиваля. Публика долго аплодировала, потом, узнав о ее горе, многие пришли в гостиницу и оставили визитные карточки с выражением соболезнования.
— Они здесь, госпожа Мария. Сохранила все до единой.
Фреда взяла с комода большую коробку из черного лакированного картона и с выражением глубокой печали, столь не подходящей к ее энергичному, пышущему здоровьем лицу, открыла ее и осторожно передала в руки Марии. Та стала просматривать один за другим прямоугольники из шелковистого картона, на которых на самых разных языках были краткие, но полные искренности выражения сочувствия. Тут были подписи людей, из-за автографов которых разыгрывались подлинные баталии у театральных подъездов и самых шикарных гостиниц, людей известных, пользующихся мировой славой и признанием. Бедный Ионел! Бедная мама! Вот и их скромное существование заставило на мгновение испытать горечь самых известных людей. Но вдруг сердце ее взволнованно забилось, она почувствовала, что щеки покрываются румянцем:
«Жестокий удар судьбы, постигший Вас, словно бы направлен и в меня. Как жаль, что не могу быть в эти минуты рядом с Вами! Г. Дисл».
