— Мне страшно, страшно! — стала повторять она и метаться по комнате.
По Элизабетгассе, по Кертнерштрассе с воем проходили танки. Их железный скрежет разносился по всей Австрии. И не только Австрии — по всей Европе.
В эти тревожные, полные страха и сомнений дни появился Кармине Галлоне.
Сначала из города позвонил Густав и назначил на три часа встречу в «Тройдле».
— Пообедаем втроем, — сказал он. — Хочу познакомить с интересным человеком.
«Интересный человек» оказался средних лет итальянцем, весьма представительным мужчиной среднего роста, довольно плотным и коренастым, с непомерно высоким лбом и неожиданно ярко-голубыми глазами на темно-оливковом лице, с короткими бакенбардами, в которых поблескивали серебряные нити. Чрезвычайно любезный в первые минуты, он очень скоро превратился в шумного, экспансивного, готового в любую минуту взорваться — словно его терзало постоянное нетерпение, отчего он даже постоянно ерзал на месте и беспрерывно крутил головой, с любопытством рассматривая сидевших за столиками людей.
К этому времени появилось множество немецких офицеров, молодых, крепких, в тщательно отглаженных новеньких мундирах. Они вышагивали с гордо поднятыми головами, считая унижением своего достоинства смотреть по сторонам, разглядывать этот легкомысленный растленный люд, каким были в их глазах венцы. Но попадались и менее высокомерные, которые не могли скрыть любопытства, с интересом осматривались, улыбались метрдотелю, кельнерам, случайным соседям по столику, которые, впрочем, спешили поскорее убраться восвояси. Однако и тех и других принимали с почетом, персонал учтиво кланялся и несколько натянуто улыбался. Мария, каждый раз увидев нового немецкого офицера, испуганно замыкалась в себе: уловив устремленный на себя взгляд, она вздрагивала и вспоминала, с каким суровым выражением смотрел на нее чиновник в Берлине, который предлагал ей сменить подданство, и от страха новых встреч с которым она убежала сюда, в Вену. Правда, чиновник был одет в штатское. Но глаза, манера держаться многих из офицеров слишком напоминали ей того чиновника.
Итальянец был довольно известным кинорежиссером. Мария видела несколько его фильмов, среди которых последний, «Сципион Африканский», показывался уже после аншлюса. Это был настоящий боевик, с величественными массовыми сценами, откровенно отдающий фашистским душком. Мария понять не могла, откуда выкопал его Густав и зачем познакомил с ним.
Но, как оказалось вскоре, это он, а не Густав предложил встретиться.
— Синьора, два года назад я видел вас в «Манон» в «Ла Скала», — заговорил он, пристально глядя на нее. — Смею заверить, что старик Джакомо, которого я имел честь знать лично, был бы восхищен вами.
В первую минуту она даже не поняла, что речь идет о Пуччини, когда ж это дошло до нее, посмотрела более приязненно.
— Это правда? Вы были с ним знакомы?
— Да, да, дорогая синьора. И таким образом вынужден признать, каким стариком являюсь. К тому же пережил Пуччини… Это был гигант. А вы, мадонна, одна из лучших исполнительниц его партий. Не я единственный так говорю. Уверяю вас. У вас свой, особый стиль и тембр голоса, который заставляет откликаться самые холодные сердца.
— Вы вводите меня в краску, — пробормотала Мария, все же чувствуя себя польщенной.
— О, о мадонна, поверьте: восхищение мое искренне. Я не склонен к преувеличениям, когда имею дело с певцами или актерами. Не ровен час придется платить намного больше из-за случайно брошенного комплимента, — засмеялся он и заговорщически подмигнул.
Эта выходка шокировала Марию, отчего Галлоне развеселился еще больше.
— Да, да, Мисси, дорогая моя, господин Галлоне твой искренний почитатель. Я готов даже ревновать к нему. — Хоть Густав и шутил, в голосе его все же слышалось напряжение. Казалось, он от чего-то предостерегает ее, на что-то намекает.
— Оставьте, господин Дисл, — проговорил итальянец, сразу становясь серьезнее и тем самым доказывая отменную наблюдательность. — Как бы ни относилась ко мне синьора, мое отношение к ней навсегда останется неизменным. Если я заинтересован в каком-то человеке, в каком-то актере, особенно большом актере, мне совершенно неважно, что я могу быть кому-то несимпатичен.
Через несколько дней, после спектакля «Травиата», Галлоне ввалился в уборную Марии. Как обычно, он был в хорошем настроении, казался веселым и жизнерадостным. Похоже, его ничуть не волновало происходящее в мире, если же он и замечал что-то неладное, то делал вид, что все это его не касается. Выше всего он ставил свои замыслы, свои проекты и будущие фильмы. Он так стремительно рванулся навстречу Марии, что та сделала над собой усилие, чтоб остаться любезной.
— О-о, синьора, разрешите еще раз выразить вам самое искреннее восхищение. Вы были великолепны! Сколько бы о вас ни говорили, сколько бы ни писали, колоссальные масштабы вашего таланта по-настоящему можно оценить только после того, как увидишь и услышишь вас.
