— Вы слишком ко мне добры, сударь. — Похвалы этого человека по-прежнему казались ей фальшивыми. — Но садитесь, пожалуйста, — все-таки предложила она, подумав при этом, что, усевшись на стул, он, может, перестанет так дергаться.
Однако долго усидеть на месте Галлоне не мог. Он попросту не привык разговаривать с кем-то сидя. И столь же стремительно, как и ввалился в уборную, перешел к главному: в его планах снять фильм с участием Марии.
— О нет, о нет, — она даже протестующе подняла руку. — После «Сильных сердец» дала себе слово никогда больше не сниматься. Лично мне фильм принес счастье, — с улыбкой добавила она, — но фильм этот все же очень слабый.
— Может, не повезло со сценарием, с режиссером?
— Не думаю. Просто я на стороне правдивого, глубокого искусства, которое убеждает и потрясает. Без фальши и сладенького сиропа. И нахожу это в опере. В то время как кинематограф… нет, не хотелось бы обобщать, но большинство из того, что делается сегодня… не привлекает меня. Даже более того, решительно не нравится.
— И все же хороший фильм может доставить вам глубокое удовлетворение.
— Большего удовлетворения, чем то, которое получаю от сцены, от оперных спектаклей, быть не может. Знаю это твердо, поскольку в начале карьеры, как вам, конечно, известно, пыталась сниматься. Но меня просто привлекало желание показаться на экране, добиться популярности… Благодарю вас, нет.
— Синьора! — Галлоне резко оборвал свое взволнованное вышагивание по комнате. — Не хотелось бы, чтобы вы превратно меня поняли, но в кинематографе все зависит от режиссера.
— Значит, на том и порешим: мне, как вы говорите, не повезло с режиссерами.
— Но сейчас я предлагаю вам свои услуги.
— Я видела кое-какие ваши пленки… — начала Мария.
— И они вам не понравились.
— Я б не осмелилась высказаться столь категорично.
— Благодарю вас. Я не отказываюсь от своих работ. Во всяком случае не от всех. Но, синьора Мария, мадонна, только что я сказал, что все зависит от режиссера. Но стоило бы добавить: если ему есть с кем работать. Если вам не повезло с режиссерами, то мне — с исполнителями.
— Думаю, вы грешите против истины, говоря таким образом. Ведь снимали Кипуру, Марту Эгерт, Джильи, в конце концов. А это первоклассные мастера.
Галлоне, к этому времени усевшийся на одном из стульев, взорвался, как будто сел на иголку. И снова стал бегать из угла в угол.
— Да, да, мадонна. Вы правы. Я приглашал их на свои фильмы. И мы сотрудничали. Но не сумели достичь высшей точки взаимного удовлетворения.
— И надеетесь достичь со мной? — усмехнулась Мария. — Чтоб завтра-послезавтра то же сказать и о моей работе?
— О мадонна! — воскликнул итальянец, на этот раз обращаясь не к ней — к другой Марии, той, что на небесах. — О мадонна! К чему такой привлекательной и талантливой женщине еще и острый ум?
— Комплимент в мой адрес очень мил, если не сказать — оригинален, но, — ее глаза, в которых до этого плясали игривые огоньки, внезапно потемнели, — не будем напрасно тратить время, господин Галлоне. Очень жаль, но если в моем сердце и нашлось бы место для кинематографа, то захотелось бы показаться перед зрителем не в фильмах вроде «Сципиона Африканского». Простите, пожалуйста, может, говорю слишком жестко, но во всяком случае такова правда.
Впервые после своего прихода режиссер остался на какое-то мгновение неподвижным.
— Вы видели его? — спросил он, немного приходя в себя.
— Разумеется, видела, если говорю.
— Настолько слабая лента?
— Да нет, отчего же? Довольно зрелищная. Прошу вас правильно меня понять, господин Галлоне. Говорю совсем о другом.
И почувствовала раздражение от того, что вступила в этот разговор, забыв совет Густава не слишком-то открываться.
Галлоне подошел и сел на ближайший к ней стул.
— Синьора, вы очень нужны мне. С вашим голосом, таким уникальным и сильным, с вашим безграничным трагедийным талантом. Мне хочется создать фильм, может, серию фильмов, которые помогли бы оправдать мое существование в искусстве. И, возможно, в самом деле оправдают. Ваша совесть при этом не будет ущемлена. Клянусь!
И снова принялся мерить шагами комнату, только на этот раз медленнее — углубился в свои мысли.
— Среди великих наших композиторов, мадонна, у нас есть один, которого вы цените так же высоко, как в Пуччини. Цените и любите. Так пошлем же к чер… простите, простите… Я пришел, синьора Мария, просить помочь мне создать фильм о великом Джузеппе Верди. О его жизни, любовных увлечениях. И более всего о его музыке.
— Джузеппе Верди? — удивилась она. — Надеетесь, кого-то заинтересует сейчас такой сюжет?
— Так, как разработаем мы с вами, — да. По крайней мере, всех истинных любителей музыки. Но только с вами. С вашим голосом, с вашим лицом, которое придаст достоверность образу главной героини, какой она мне представляется.
Мария задумалась. Предложение начало увлекать ее. Оно могло в самом деле помочь отвлечься от этой страшной атмосферы неуверенности, мрачных предчувствий и нервного ожидания. И потом… после аннексии австрийские киностудии почти прекратили свое существование. Густав, по сути, безработный.
