— Ладно, Мисси, ладно, давай обсудим положение спокойно. Признаюсь: я тоже напуган. Кто знает, что за этим последует. Но в любом случае нам с тобой не следует оскорблять друг друга. Прошу тебя, успокойся…
Его ласки прогнали ярость, но взамен ее стали заливать слезы. Случился настоящий приступ истерики. И Густаву с помощью Фреды стоило больших трудов хоть немного успокоить ее. Ворча и проклиная «этот несчастный Берлин», Фреда уложила ее в постель, дала успокоительное и, плотно укутав одеялом, стала убаюкивать, точно ребенка.
Густав смотрел пустыми глазами в окно, не замечая редких прохожих, серый снег в сквере через дорогу, снующие туда и сюда машины. Различал только оголенные, по-зимнему мертвые ветви деревьев, которые качались на ветру и казались черными крюками, готовыми впиться в голову.
Первой ее мыслью было не пойти в тот день в театр. Если так оскорбили! Так унизили! Опять набежали слезы, и Фреде снова пришлось давать ей успокоительное.
— Возьми себя в руки, Мисси! Нам нужны сейчас особая выдержка и терпение. А также такт. В театр следует пойти. Может, если не покажешься, будет еще хуже. Я пойду с тобой. Так что не бойся.
Хм. Не бойся. Интересно, каким образом может он ей помочь? Против черных сил, ополчившихся на нее, он слишком слаб.
В театре, однако, ничего не произошло Разве кое-кто из коллег бросал на нее быстрые скользящие взгляды, которые выдавали любопытство или сочувствие. Зал же принял с обычным энтузиазмом Ставили, правда, «Каприччио», оперу скорее легкую, комическую, и очень музыкальную. К тому же автор, Рихард Штраус, был здесь всеми обожаем. Таким образом, вечер прошел спокойно. Вообще же… Жильцы квартиры на Танненштрассе с того дня потеряли покой. Мария нервничала, выглядела хмурой и замкнутой, каждый пустяк готов был вывести ее из себя. Густав казался озабоченным, ходил молчаливый и мрачный. Порой из ничего возникали ссоры. Как-то он спросил:
— Твой прежний муж, этот… как его? Правда, что он вернулся в Советскую Россию?
— Саша?! — Мария была буквально потрясена. С того дня, как она рассказала о Вырубове, Густав никогда ни словом не упоминал о ее первом замужестве. Да и тогда выслушал с подчеркнутым безразличием… А сейчас этот пренебрежительный, даже уничижительный тон… — Что вдруг ты вспомнил о нем? И с чего взял, что вернулся в Советскую Россию?
— Вернулся или не вернулся?
— Я ничего не знаю. Возможно, и вернулся.
— Возможно! Возможно!
И ни с того ни с сего стал стучать кулаками по стене. Стучать яростно, со злобой, словно бил кого-то и все время кричал:
— Не знаешь! Не знаешь! А следовало бы знать!
— Да что с тобой, Густи? Успокойся! Какое сейчас имеет значение, где живет Вырубов?
— Как видно, имеет.
Он, шатаясь, прошел по комнате и повалился в кресло. Лицо его было бледно, взгляд — смятенный, блуждающий.
Мария не позвонила Фреде, сама отправилась на ее поиски. Не хотелось, чтоб берлинские слуги видели и слышали, что происходит в семье.
— Ради самого бога, Густав, — сказала она, вернувшись. — Я ничего не понимаю. Чем вызвана эта вспышка?
Густав, однако, полностью еще не оправился. Впрочем, пытался успокоиться, хотя Фреда почти насильно заставила его принять успокоительное.
— Теперь сами видите, как жить в этом несчастном Берлине! Позволю себе заметить, — проворчала она, — одна только поднялась после припадка, а второй уже занимает место.
— Фреда!
— Молчу, молчу, госпожа Мария. Молчу, хотя все это нехорошо. Право же, нехорошо… Может, приляжете, господин Густав? Вот здесь, на диване. Все дело в том, что слишком много работаете, — заключила она.
Мария подумала, что Фреда и сама не верит в то, что говорит, и все ж была признательна ей, что таким образом интерпретирует состояние Густава.
Он в самом деле распластался на диване. Фреда поправила подушку и вышла. Мария осталась, надеясь все-таки узнать, что произошло. Но Густав закрыл глаза и то ли делал вид, что спит, то ли в самом деле уснул.
Больше к этому случаю они не возвращались.
Однако через какое-то время он принес домой сценарий и попросил:
— Очень хотелось бы, чтоб ты его прочла.
— Зачем?
— Там есть роль и для тебя.
— О нет. Прошу простить, но я столько из-за них настрадалась… Да и вообще, знаешь мое отношение к кинематографу.
— Точно так же ты отвечала в свое время Галлоне.
— Да, но согласилась лишь тогда, когда поняла, что в общем-то фильмы были чем-то вроде экранизаций. Чувствовала себя как на сцене. Делала работу, которая мне нравится и в которой, осмелюсь думать, немного разбираюсь.
— Послушай, к чему эта скромность? Ты прекрасно играла и в «Сильных сердцах», в фильме, где впервые встретились…
