— Густи! Как ты осмелился сказать мне это? Кто, как не ты, привез меня сюда, в эту страну? Меня и моего ребенка?
— Осмелился! Я твой муж и отец твоих детей. И не только имею право, даже обязан раскрыть тебе глаза на истинное положение вещей. Ты обязана участвовать в фильме!
— Но, Густав, кому позволено ставить вопрос ребром? Я не хочу в нем играть. Не хочу, и все.
— Обязана, Мисси! Обязана в нем участвовать! — закричал он, окончательно выходя из себя. — Сколько можно повторять? Ты как будто с луны свалилась! Не понимаешь, что нужно понимать, или не хочешь понять?
Он был до того рассержен, что можно было подумать: еще мгновение — и набросится на нее с кулаками. Она с ужасом посмотрела на него.
— Не отдаешь себе отчета в том, что своим отказом убиваешь меня и разрушаешь собственную жизнь?
Мария почувствовала, что начинает терять равновесие, что тоже готова взорваться. Он подбежал к ней и взял в ладони ее обмякшие и жарко пылающие — словно в лихорадке — руки.
— Мисси, умоляю тебя. Ты должна сделать это!
— Неужели все так плохо? — пробормотала она.
— Да, — с усилием выдавил он. — Я уже подписал контракт от твоего имени. Был вынужден так поступить.
Какое-то мгновение она пыталась не вникать в смысл слов, которые он произнес. Однако постепенно ее огромные черные глаза, столь лучистые в светлые в радостные минуты, подернулись туманной пеленой. Страх, замешательство, гнев привели к тому, что взгляд ее погас.
— Неужели ты это сделал, Густав? Неужели ты вообще способен на такой поступок?! Но как же можно? Разве я какой-то неодушевленный предмет? Домашнее животное, лишенная речи кукла? Да и вообще возможно ли такое? Хотя чему я удивляюсь? Но ты, ты! Как осмелился ты? Таким образом предать меня? Меня, которую знают чуть ли не во всем мире! Что скажут люди, в свое время поддерживавшие меня, которые помогали мне и до сих пор остались моими друзьями?
— Друзья? Весь мир? Ха-ха! Где они, эти друзья? Кому из них есть до тебя дело? Выбрось из головы пустые бредни! Перед нами одна проблема: как бы выжить, пережить эти времена!
— Не хочу выживать! После того что узнала в эти несколько минут, лучше умереть!
Произнесла эти слова Мария с пугающим, каким-то отрешенным спокойствием. И только глаза, затянутые прозрачной пеленой слез, выдавали всю ее боль, душевные муки.
— Играть в этом фильме я не буду. А сейчас уходи, оставь меня!
Какое-то время он пребывал в нерешительности. Не знал, то делать, как поступить. Видел и понимал всю силу ее отчаяния. Жалел ее. Но положение, в котором он оказался, в которое был втянут или сам подставил голову — сейчас он толком не мог в этом разобраться, — было отчаянным. Только понимал, что оказался между молотом и наковальней и может быть раздавлен, если не найдет какой-то выход. Прежде всего не мог себе представить, что она до такой степени заупрямится. И новый прилив ярости накатил на него. Он вышел, громко хлопнув дверью, и вскоре Мария услышала стук дверцы машины и шум заводимого мотора.
И только теперь полностью предалась отчаянию. Вся боль, все страхи, все, что навалилось на нее в годы после отъезда из родного дома, вся эта тяжкая, мучительная ноша свалилась сейчас на душу и полностью спутала мысли. Она с трудом добрела до спальни, сжалась в комок в углу постели, маленькая, раздавленная, бессильная. Долго заливалась слезами, безутешно рыдала. Но постепенно рыдания перешли в тяжкие вздохи и к ней вернулась возможность мыслить более или менее здраво. Да, на свете было столько людей, любивших ее, восхищавшихся ею, неизменно встречавших ее появление восторженными аплодисментами. И в то же время она так одинока, так неприкаянна. Снова набежали слезы, но она справилась с ними. Обязана была справиться. Еще чего придумала: жаловаться на судьбу, болеть своей крохотной болью в то время, как вся вселенная — единая, сплошная боль. Да, но ее боль для нее так же велика и необъятна, поскольку боль эта — ее, ее вселенной. Подумалось о героинях, чью боль она выражала на сцене, об их душевных муках, которые пыталась передать, чтоб они были разделены многими другими. Совсем еще недавно публика, газеты прославляли ее: «Великая певица и непревзойденная трагическая актриса с поразительной правдоподобностью умеет передать внутреннее состояние своих героинь. Мария не играет — живет на сцене, каждый раз обнажая все новые уголки человеческой души, заставляя нас плакать над чужой болью, над чужой несчастной судьбой». Размышляя сейчас, когда нервное потрясение немного ослабло, она говорила себе, что сделанное ею до сих пор все еще далеко от совершенства. Какие тут разные характеры? Какие различные судьбы? Горести всех ее героинь, вся их боль — одна-единственная, извечная женская доля. И как никогда доселе, ощутила всех своих героинь рядом с собой, и все они были так понятны ей, так близки!
