Доамна Предеску направилась к свободному стулу с края ряда. С другой стороны того же ряда ей приветственно помахала рукой Тали. Конечно, она здесь с Марией и с подругой Марии, пианисткой. Та, кажется, еврейка. Теодор не знает о ее существовании, иначе бог весть какими глазами посмотрел бы на эту дружбу. На такие вопросы у него своя точка зрения… Нет, нет. Антисемитом его не назовешь, просто считает, что каждый должен знать свое место… Да-а-а. А Тали уже выросла. Настоящая барышня. Хотя и подурнела. Из миловидного белокурого ангелочка, каким была, превратилась в неуклюжее существо со слишком длинными руками и ногами, угловатыми, резкими движениями. К тому же стали появляться веснушки. В общем, все более и более похожа на Глеба. Такое же продолговатое лицо — однако если Глеба оно делало привлекательным, то Тали не украшает, ее лицо кажется заурядным, лишенным шарма. Родственники и друзья, правда, говорят, что в семнадцать лет, когда девушка окончательно сформируется, она изменится к лучшему. Дай-то бог. В наше время девушке так трудно устроить свою жизнь! Тем более если и бог не очень милостив. Взять ту же Марию. Сколько нежности, изящества в ее облике. А ведь тоже еще предстоят перемены, связанные с возрастом. Ну да ладно. Не стоит никому завидовать. Марии, кстати, более необходима приятная внешность. К тому же она такое пленительное существо, с доброй, отзывчивой душой…
Концерт кончился. Люди стали медленно расходиться. Подошли сестры Дическу и избавили ее от необходимости выслушивать банальности, которые стала изрекать Соня Пануш, жена одного адвоката, приятеля Теодора, богачка, владевшая несколькими десятками гектаров виноградников в Валя-Дическу. Они прошлись к летнему павильону Жокей-клуба и обратно.
— Ты стала редко показываться на людях, Нина, — заметила Аннет и добавила со свойственной ей искренностью: — Этот адвокат, часом, не турок, что держит тебя взаперти?
Нина не обиделась. Если при каждом подходящем случае сердиться на Аннет… Тогда не дано было бы ей пережить в их доме самые счастливые мгновения жизни, которые и сейчас добрым светом озаряют ее существование.
— Не стоит иронизировать по его адресу, дорогая Аннет, — покраснев, проговорила она. — По существу, он добрый человек. Если бы почаще приходили ко мне, сами смогли бы убедиться.
— Не очень-то хватает времени на визиты, Ниночка. — Аннет стала нервно теребить перчатки, которые мгновение назад непонятно зачем сняла с рук. — А сейчас давайте подойдем к Березовскому, поздравим с успехом. Мне понравилось.
В заключение концерта оркестр Бобеску исполнил две миниатюры композитора в сутане. Доамна Нина пошла с подругами без особого желания. Вокруг Березовского собрался кружок людей, среди которых было немало прежних знакомых, в последнее время избегавших ее. Или, может, она сама их сторонилась? Пробормотала несколько слов похвалы, которые Михаил Андреевич принял с улыбкой признательности — как всякий художник, Березовский был очень чуток к похвале, — и отошла в сторону… Профессор Кику измерил ее тяжелым, испытующим взглядом и чуть заметно кивнул головой. Не доставили особого удовольствия и любезности, высказанные в ее адрес доктором Брашованом. Казались слишком нарочитыми… И только один Александру Плэмэдялэ, казалось, искренне обрадовался, увидев ее, что же касается Ольгуцы, его очаровательной жены, то она обняла и поцеловала доамну Нину с нескрываемой радостью.
— Что с тобой, Нинок? Почему нигде не показываешься? Позавчера у меня было небольшое выступление в зале консерватории. Надеялась, придешь и ты.
— Прости, Ольгуца, не знала. Ведь, как сама заметила, не слишком-то выхожу на люди. Домашние дела, дети…
— Оставь, — властным жестом перебила ее домнишоара Аннет. — То же самое недавно говорила и я. Но это не оправдание. Поскольку в наше время мы ходим в концерты или на спектакли не для того, чтоб развлечься. Или не только чтоб развлечься. Но и чтоб поддержать друг друга. Чтоб утвердить себя, в конце концов. Подумай, например, о той же Ольге. Первоклассная балерина, учившаяся у Ольги Преображенской в Петербурге. И чем занимается сейчас? Несколько спектаклей вроде позавчерашнего, если б смогли собрать побольше публики, возможно, заставили бы власти призадуматься.
— С чего вы взяли? — с горечью проговорил Кику. — Вы, домнишоара Дическу, остались той же мечтательницей, какой были прежде. Кому сейчас нужен балет? Кого вообще волнует культура нашего края? Чем более темным и непросвещенным останется народ, тем легче будет держать его в узде!
— Оставим политику, Георге, — стараясь успокоить приятеля, Березовский опустил ему на плечо руку.
