— Бодлер. Целую вечность не перечитывала. Дела консерватории в конце концов загонят меня в гроб. Потребностей все больше, денег — все меньше. Теперь еще заставили взять это название! «Воссоединение»! Люди в городе возмущены. Некоторые стараются не замечать меня. Проходят мимо и не здороваются. Однако мое мнение таково: школа должна работать под любым названием. Лучше, чем совсем закрыть ее. Не в этом заключается патриотизм.
— Ах, Аннет, Аннет, qui sait?[13] Мы сами не знаем, чего хотим. Большевиков боимся. Королевских чиновников встретили в штыки. Что ж касается тезиса тех, кто сидел в «Сфатул Цэрий»[14], как бы плохо я ни разбиралась в политике, считаю его полнейшим абсурдом. Какую еще независимую страну можно построить на этом клочке земли?
— Милая моя, мы в самом деле далеки от политики, хотя бедный Ваня и пытался хоть что-то вбить нам в головы. Действительность, однако, самый лучший учитель. Неужели думаешь, будто участники Татарбунарского восстания не знали, чего хотят? Нет, ma petite…[15] Большинство знает, чего хочет. Тех же, о которых говоришь ты, во всей Бессарабии всего лишь горстка.
— Браво, браво. Говоришь как по писанному. И возможно, полностью права, дорогая моя Аннет. Но тогда что делать нам, «этой горстке», как изволила выразиться? Окажемся лишними и, значит, будем обречены на гибель, как говорил Ваня?
— Ваня говорил о бездельниках и эксплуататорах. Человек же, который трудится, имеет право на существование — если помнишь, так он тоже говорил. А мы с тобой, дорогая сестрица, зарабатываем на хлеб трудом. — Она легонько пошлепала Елену по плечу.
— Зря говоришь, что Ванина наука была ни к чему, — улыбнулась та. — Можно сказать, ты прекрасно ее усвоила.
— Прекрасно — это, конечно, преувеличение. Правда же в том, что мы обычно находили общий язык. Куда лучше было бы, если б такое понимание он встречал со стороны Нины. Наверное, оттого и разбилась их дружба.
— Не думаю. Просто ей всегда нравился Глеб.
— Хотя и с ним не повезло…
— Да. Все равно осталась вдовой. Если б и я вышла за Митю, ждала бы такая же судьба.
— Не очень удачное сравнение. Ваня все же жив. Сердце говорит мне, что жив.
— Кто его знает… Malgré tout…[16] Может, ты в итоге окажешься права. Что ж касается Нины, то тут ее судьба оказалась бы удачней. Если бы связала свою жизнь с Ваней…
— Мама очень ее любила, — продолжала Аннет, словно не расслышав последних слов. — Помнишь, если не приходила день-два, начинала спрашивать: где это Нина, куда девалась Нина?
Вошла Лукица, служанка, с кипой счетов от «Грабоиса», от «Сеферидиса», от «Дерматы». Настало время оплачивать их, и с завтрашнего дня, по-видимому, в дом начнут заглядывать представители кредиторов.
Суровая проза жизни ворвалась неожиданно, резко оборвав воспоминания и запоздалые сожаления. Тщательно изучив счета, сестры вернулись к обычным занятиям. На этот раз Елена стала играть ноктюрн Дебюсси. Аннет раскрыла томик пьес Чехова.
— Да, Аннет, — снова обратилась к сестре Елена. — Мне давно уже хочется посоветоваться с тобой. Что будем делать с этой девушкой, Марией? Считаю, что случай тут уникальный. Истинное дарование. Ей безусловно следует учиться. Учиться и много, очень много работать.
— Что касается труда, то тут она, по-моему, сил не жалеет. Очень упорная и настойчивая.
— А когда посмотришь со стороны, такое впечатление не складывается. Кажется слишком нежной, слишком женственной.
— Когда б ни были свободны классы, занимается, даже по воскресеньям. Что ж касается учебы… Хочешь сказать: нечем платить?
— Да. Именно это. Семья в трудном положении.
— И только ли у нее!
— К сожалению. Но, Аннет, эта девочка — настоящее чудо. Может добиться многого. И представляешь наши заслуги, если окажем ей помощь?
— Я и не знала, что ты такая честолюбивая, сестрица.
— Ах, Аннет, не смейся! Разве о лаврах для нас я мечтаю? Говорю о том, как будем удовлетворены душевно. Ведь что еще нам в конце концов остается?
— Знаю, мой ангел, знаю. Я пошутила. Тоже думаю об этой девушке, давно уже слежу за ней. Разумеется, мы ей поможем. Какими бы скромными средствами ни располагали.
Это была правда. Домнишоара Аннет одобрила и оценила старательность Марии. Порой, оставаясь одна, поскольку только в одиночестве она позволяла себе предаваться горьким сожалениям по поводу неудавшейся сценической карьеры, барышня мечтала о том, что эта девочка сумеет добиться на оперной сцене того, чего не удалось сделать ей, Анне Дическу. Да, она как может поддержит ее.
