Они были почти одного роста, однако Березовский держался неизменно прямо и, словно бросая вызов сутане, неизменно шутил и зубоскалил. Георге же Кику был не только сутулым, но на его большом лице, увенчанном начинающейся лысиной, словно бы навеки поселилось выражение недовольства всем и вся. Они были друзьями со времен юности, вместе учились в Кишиневской богословской семинарии, и хорошо было известно, что Георге Кику неизменно говорит все, что думает, и никого не щадит.
— Оставим политику, — повторил Березовский, — мы ведь не на студенческом сборе, а в обществе прелестных дам.
Но намек приятеля не заставил его расправить складки на лбу. Дело в том, что за эти студенческие сборы и пламенные речи, которые произносил на них Георге Кику, он был изгнан из Юрьевского университета и брошен в тюрьму. И вот теперь, когда революция свершилась, он оказался в оккупированной румынами Бессарабии, где все придется начинать сначала. Что ни говори, как любит повторять его бывший друг по университету Михаил Брашован, а румынская сигуранца в жестокости ни в чем не уступает царской охранке. Скорее, наоборот. Особенно здесь, в Бессарабии. И все же он не смог сдержаться:
— Я только одно знаю: нельзя прятать голову в песок, как страусы, и не замечать подлых преступлений, которые совершают оккупанты.
Брашован быстро взял его за руку и потянул в сторону аллеи, ведущей к улице Жуковского.
— Жорж, — стал укорять он друга. — Сколько можно говорить: такими методами мы ничего не добьемся. Нам нужна организация, дисциплина и конкретные действия. И не следует заранее выставлять себя. В воскресный день, как сегодня, сад — в этом не может быть никаких сомнений — забит шпиками. Для начала тебя выгонят со службы, лишат возможности преподавать…
…Березовский озабоченно посмотрел на Плэмэдялэ.
— Что с тобой, Александр? Сейчас, когда исполнилась твоя мечта, когда памятник торжественно открыт, следовало бы радоваться.
— Будто не знаешь, сколько пришлось испытать от тех, кто здесь командует. Губернатор, примар, Гурий. Пока приняли!.. Это напряжение доконало меня. И теперь совсем не могу работать. Целые недели подряд — ничего!
— Успокойся. Ты переутомился. Отдохни, оглянись, хорошенько встряхнись, и все вернется на свои места. У меня тоже были такие периоды…
Березовский вздохнул.
— Главное, что ты победил. Облик Штефана, особенно лицо, — как живые. Пройдут годы, многое изменится, он же по-прежнему будет стоять на своем постаменте и смотреть на наших внуков и правнуков с тем же выражением уверенности и доброты, которое ты так точно уловил.
— Ничего я не уловил. Таким представился по хроникам и летописям. Но теперь все это в прошлом. Кончились и мучения, и работа. Но чтоб жить, нужно работать дальше. А я не могу… Чувствую, что задыхаюсь. Хочется уехать, вырваться отсюда.
— Куда ты уедешь? Куда мы все можем уехать?
— В Москве у меня добрые друзья, учителя, коллеги.
— Эхе-хе. Были и у меня друзья и учителя в Петербурге. Но где они могут быть сейчас? И сколько нас разделяет!..
— Именно это мучает и меня, — признался Плэмэдялэ.
«Удивительный человек, — подумал Брашован, с какого-то времени начавший внимательно прислушиваться к их разговору. — Большой, выдающийся скульптор. В других условиях и сам бы прославился, и прославил землю, на которой родился. Но кому до него дело? И как будто только до одного него!»
Он попытался приободрить друга.
— Не огорчайтесь, господин Плэмэдялэ. Талант всегда предполагает борьбу. У вас есть талантливые ученики. Это тоже очень важно. Если мы сами не добьемся того, о чем мечтаем, возложим надежду на них.
— Да. Относительно учеников, — вмешался чуть просветлевший Кику, обращаясь к Березовскому. — Миша, хочу поговорить с тобой об одном деле. Думаю, мог бы помочь мне наладить наш лицейский хор. Среди учеников есть славные ребята, которые, вместо того чтоб тянуть всяческие гимны и оды — а учитель пения только ими и занят, — могли бы исполнять наши прекрасные молдавские песни. Сколько их можно услышать в селах! Только из нашей Дольны могу привезти тебе целый мешок. Нужно продолжить традицию Музическу. Кстати, как раз с его баллад и можно было бы начать. Однако предупреждаю: жалованья гарантировать не могу.
— С жалованьем будет видно. А вот разрешение директора необходимо. Обязательно, милый мой. Особенно в связи с репертуаром, какой тебе видится.
Из соседней аллеи вышел скрипач Дайлис, участвовавший в концерте. Березовский о чем-то заговорил с ним. Брашован попрощался и направился аллеей, которая вела на улицу Гоголя. Кику и Плэмэдялэ, сопровождавшие дам, повернули обратно к центру сада. Возле памятника Пушкину рассыпалась и эта компания. Кику и Плэмэдялэ с Ольгуцей, шагавшей между ними, направились к Александровской.
— Хочет еще раз посмотреть на статую, — проговорила вполголоса Елена. — Говорят, специально проходит здесь каждый день, чтоб посмотреть на нее.
— Naturellement…[17] Что скажешь?
