— Да, конечно. Гитлер знал, чем нас заманить. Пообещал Бессарабию, и мы обрадовались, поддержали его. Говорю не о себе. Мне в то время все это было полностью безразлично. Только-только похоронила маму. Зато Кока, мой свекор, домнул Предеску были на седьмом небе. И только сейчас, кажется, опомнились. Но слишком поздно. Мама погибла потому, что тосковала по родному дому. Хотя с ней ничего бы… Если б не я со своим Кокой, если б не Предеску, могла бы остаться. Аристократкой не была, богачкой тем более. Обыкновенная интеллигентная семья. Разве что была женой офицера царской армии. Но что за офицер был из отца? Такой же интеллигент с романтическими устремлениями, если судить по письмам, которые присылал с фронта, по книгам, которые любил. Уверена: он сам не знал, во имя чего погиб. Как не знает сейчас и несчастный Кока. Если б не был…
— Да. Но ведь был. И ты была со своим, как говоришь, Томша, и адвокат Предеску тоже был. Судьба человека, Тали.
— Да, судьба. На Коку я не жалуюсь. Оказался терпимым, надежным спутником жизни. Может, слегка вялый, слегка самоуверенный, но в основном добрый, великодушный человек.
Несмотря на гнетущую атмосферу встречи, Мария едва удержалась, чтоб не рассмеяться. Пришло в голову, что Ляля со всем ее ехидством, возможно, заметила бы, — там, где находится сейчас Кока, если, конечно, еще находится, у него есть полная возможность проявить свое великодушие.
— Да, Муха. Боюсь, история повторяется, — продолжала Тали. — Имею в виду свою и мамину судьбу. И не случится ли так, что когда-нибудь и мне придется искать опоры в Предеску, несмотря на то что всю жизнь не могла простить маме, зачем совершила этот шаг, в общем-то такой естественный. Ведь чтоб вести жизнь вроде твоих учительниц… Кстати, должна сказать: они прекрасно остались дома, не побоялись никакого прихода русских в сороковом — вроде Томша и Предеску, — не лишились крова над головой, и никто даже не подумал что-либо им сделать. Напротив.
— Что — напротив?
— Прекрасно себя чувствовали в новых условиях.
— Ты их видела? Слава богу. Хоть одна приятная весть после стольких утрат.
— Навестила: исполнила последнюю просьбу мамы. И что ты думаешь? С таким энтузиазмом рассказывали, как жили весь этот год. Надежды на то, что вернется Ваня, были, конечно, пустыми. Зато представилась возможность развернуть активную деятельность. И видела бы, как сверкали у старух глаза, когда рассказывали, чего удалось добиться! Как будто помолодели, ей-богу. Елена, правда, стала жаловаться, что были вынуждены уступить часть жилья после ноябрьского землетрясения, но домнишоара Аннет сразу же одернула ее: «Ты, Елена, в данном случае ничего не поняла. Не в этом главное. Частный случай следует рассматривать как можно более глубоко, и, главное, вместе со всем остальным…»
Мария вновь улыбнулась: как это похоже на домнишоару Аннет! Да, она, как всегда, наставляла Елену, словно та все еще была ученицей.
— Однако когда рассказ об этой короткой поре возрождения, так резко и трагически оборвавшейся бомбами, сброшенными на город в то страшное утро, — одна, кстати, разорвалась совсем рядом, где-то на улице Гоголя, когда рассказ об этом был окончен, глаза их потухли, от прежнего энтузиазма и следа не осталось. И вновь стали такими, какие есть на самом деле. Одинокие, несчастные, никому не нужные старухи. Кто в такое время учится в Кишиневе музыке?
У Марии сильно сжалось сердце — подобное все чаще случается с ней в последнее время.
— А мне не выпало счастье повидаться с ними. Какая ты счастливая, что можешь вернуться!
— Да-а. Счастливая… Если бы посмотрела, что осталось от нашего города!
Тали нахмурилась. Мария подумала: то, что Ляля приняла за надменность, было выражение — новое и не присущее Тали — неуверенности, смятения. Оно действительно делало Тали неузнаваемой.
— Ляля мне тоже говорила об этом.
— Говорить — слишком мало. Нужно увидеть собственными глазами. Какой-то кошмар. Снесены с лица земли целые кварталы.
— А люди?
— Люди… Город наполовину пуст. Многие, очень многие не слишком-то ждали нашего прихода. Ушли с Красной Армией. Другие… Да, еще не сказала о евреях. Думаю, ты в курсе дел, ведь этот чудовищный приказ идет оттуда, откуда прибыла и ты.
Мария почувствовала озноб. В самом деле — оттуда. Откуда прибыла и она.
— А что с Ривой? — почти прошептала она.
— Была, как, наверное, знаешь, в Черновцах. Если успела эвакуироваться, возможно, спаслась.
Мария вспомнила загнанный взгляд Лизы Табачник и ставший хриплым голос: «Что будет с нами, евреями, госпожа Мария?»
Они помолчали.
— Вот так, Муха. Думаю, слезы и проклятия матерей и жен намного дольше переживут имена всех тех, кто это затеял.
Мария пожала плечами.
— Что толку, Тали? Какое в них утешение?
— Ты права. Ну да, оставим в наследство детям. Но что будут делать они с этими проклятиями?
