Девочка Тали была примерно одних лет с Катюшей. Хоть внешне она и походила на мать, однако нисколько не наследовала живость и нетерпеливый нрав той. Наоборот, казалась застенчивым, даже замкнутым ребенком. Наверно, пошла в Коку. Возможно, такой ее делала болезнь, вернее, физический недостаток. Она носила очки, одна из линз которых была затянута куском черного сукна.
— Идти сюда, Нинель, иди, иди, мышонок, мама познакомит тебя с доамной Марией. Не бойся, у доамны тоже есть такая девочка.
Мария протянула руку.
— Иди ко мне.
Щупленькая и робкая, девочка в самом деле напоминала испуганного мышонка. Она несмело подошла к Марии и по всем правилам сделала реверанс. И, странное дело, когда Мария притянула ее к себе, разрешила обнять, не оказывая ни малейшего сопротивления.
Мария ощутила на лице сладкое, свежее дыхание ребенка, бархатистое прикосновение маленького тела, и глаза ее тут же затуманились слезами.
— Ах, дорогая моя. Милая моя девочка, — прошептала она, еще крепче прижимая к груди ребенка.
Неутолимое желание вдруг заполнило ее сердце почти болезненным нетерпением. Скорее вернуться к детям. Точно так же, прижав к груди, обнять. Почувствовать их дыхание и сладкую тяжесть рук на своих плечах.
Рассказав Ляле о том, как происходила встреча, о последних новостях из Кишинева, о домнишоарах Дическу и Коке Томша, она просто онемела, услышав полный сарказма голос сестры:
— О гетто, конечно, не рассказывала?
— Гетто? О каком гетто?
— О кишиневском.
— Кишиневском? Там есть гетто?..
— Теперь, конечно, уже нет. Ликвидировали.
— Ликвидировали?
— Да, ликвидировали. А ты что думаешь? Там были и родители Ривы. Как и другие евреи, не успевшие эвакуироваться. А не успели многие.
— Это правда, Ляля? Или просто болтаешь не знаешь что?
— Мама рассказывала. И о семье Табачник и о других знакомых. Что ж касается гетто как такового, то это ни для кого не секрет. И были они не только в Кишиневе.
И снова встало перед глазами лицо Лизы Табачник, ее измученный взгляд и слова: «Что будет с нами, евреями, госпожа Мария?»
— Но зачем обвинять в этих ужасах Тали? — неуверенно проговорила она, чувствуя, как сердце ее, недавно, казалось бы, успокоившееся, заливает горечь. — Она-то в чем виновата?
— В том-то и дело. Никто, можно сказать, не виноват. И тем не менее…
У Ляли был мягкий, несильный, чуть глуховатый голос. И выглядела она просто ослепительно в своем вечернем платье с блестками! Со вкусом девушка. И явно делает успехи. Стала настоящей артисткой.
В компании «мецената», как называла его про себя, не осмеливаясь подыскать другого определения, Мария сидела невдалеке от эстрады в «трактире» Ляли. На самом деле это был первоклассный бар, посещаемый только богатыми людьми.
пела Ляля в то время, как «меценат» буквально пожирал ее глазами. Впрочем, зал не очень прислушивался к песне. За столиками пили, ели, яростно, ожесточенно спорили. Решались торговые, любовные, может, связанные с политикой дела. «Меценат» делил внимание между Лялей, которую старался не упускать из поля зрения, и ею, Марией, поскольку считал себя обязанным развлекать ее, не найдя ничего лучшего, как рассказывать о студенческих временах, проведенных в Тюбингене и Базеле.
За одним из столиков группа немецких офицеров с кичливой заносчивостью игнорировала окружающее, не забывая при этом усиленно угощаться местными напитками и закусками. Кельнер шепнул что-то руководителю оркестра, и аккордеонист, выйдя слегка наперед и демонстрируя истинную виртуозность, стал исполнять модный фокстрот «Розамунда». Фашисты, однако, не подали никакого знака, который свидетельствовал бы, что они оценили оказанное им внимание.
Ляля подошла и присела рядом с Марией.
— Дай сигарету, — попросила она «мецената», немедленно выполнившего просьбу.
— Браво, — искренне похвалила ее Мария. — Ты явно прогрессируешь. Можно сравнить с лучшими представительницами жанра…
— Верно, верно, — оживился Лялин приятель. — Я говорю ей то же самое.
— Как тут сравнишь? — саркастически ухмыльнулась Ляля. — Настоящие певицы сюда не заглядывают. Как же помериться с ними силами?
— То-то и оно.
— Что — «оно»? Намеки, намеки… Сейчас я очень довольна, что в свое время не заехала так далеко, как Мария. — И бросила нежный взгляд на «мецената». — Европа… Вот она, Европа, сама явилась. И выглядит не так уж восхитительно.
Ляля кивнула головой в сторону столика, за которым сидели немцы. Когда аккордеонист взял последний аккорд, она вернулась на сцену.
начала она.
— «Лили Марлен»! — крикнул один из офицеров.
сделала вид, что не слышит, Ляля.
— «Лили Марлен»! — теперь уже во весь голос горланили за столом фашистских офицеров.
