В первые дни ее болезни изнуренный, издерганный Густав, по сути, тоже больной, старался не выходить из дома, раздраженно отвечая на телефонные звонки, чтоб его оставили в покое. Однако теперь стал вести прежний образ жизни, вернулся к занятиям на студии. Мария ни о чем его не спрашивала, ничего не говорила о фильме. Хотя тот уже, наверно, начал демонстрироваться на экранах поверженной Европы. В Осло и Париже, в Вене и Белграде показывают ее украденное, нечестно добытое изображение. И это сейчас, когда все человечество переживало поворотный этап, на который так надеялось, хотя и не осмеливалось представить час его наступления. Поражение под Сталинградом. Здесь, в Берлине, непрерывно звучали траурные марши, а из окон, насколько хватал глаз, видны были склоненные черные знамена. Казалось, на фасадах серых домов угнездились бесконечные стаи ворон. Однако где-то в других местах, в Афинах или в Праге, светило солнце и люди шагали по улицам с лицами, озаренными радостью и возрожденной надеждой. И все, заходя в кинотеатры и глядя этот фильм, свистят и ожесточенно топают ногами. И, возможно, бросают ей в лицо гнилые яблоки или кожуру от апельсинов. Она же как ни в чем не бывало продолжает петь.
Одолеваемая этими мыслями, Мария бродила неприкаянно по огромной элегантной квартире и не могла места себе найти. Одна. Опять одна. Конечно, у нее есть дети. Но несмотря на всю любовь к ним, они не могут заменить ей музыки, сцены, контакта с людьми, даже если между нею и публикой находится оркестр. Она вновь вернулась к поэзии. Сейчас у них была довольно большая библиотека. Наряду с любимыми с детских лет Верленом, Эминеску, Блоком теперь стояли и томики Шиллера, Гёте, Рильке. Она перечитывала любимых поэтов, каждый раз восстанавливая в памяти события, связанные со днями, когда прочла какое-нибудь стихотворение впервые, — перед глазами вставали полузабытые, порой стершиеся в памяти лица…
И увидела себя на балконе гостиницы «Суисс»: невдалеке поднимались темной стеной деревья Общественного сада, в котором играл военный духовой оркестр.
Сейчас от этого балкона осталась провисающая в воздухе плита, чудом уцелевшая на разрушенном здании. А в Общественном саду, наверное, ни души.
Сколько тысяч, миллионов людей забыли сейчас о радости? Забыла ее и доамна Нина, подарившая ей когда-то эту книгу. А с ней и поэзию Блока. Забыла в могиле на чужой стороне, в чужой земле.
Перед глазами встала залитая солнцем долина Буйкань, по-детски смеющееся лицо Тали, их любимый уголок в парке на Садовой. Ставший затем и уголком Коки Томша.
Кузнечики! Мария улыбнулась, и душу ее залило волной радости. Она совсем забыла, что на свете существуют кузнечики. И теперь, вспомнив, словно услышала наяву их стрекотание, которое все нарастало и нарастало в ней, принимая пропорции настоящей симфонии. Прислушивалась, стоя какое-то время с закрытыми глазами, к этой музыке своего горького, сладкого своего детства, затем, почти бессознательно, словно ведомая чьей-то чужой волей, приблизилась к пианино и взяла несколько аккордов. Клавиши отозвались на прикосновение пальцев, легких, живых, и по всему ее телу пробежала дрожь. Звуки, пока еще робкие, сливались с давно забытым стрекотом кузнечиков, и теплая волна, затопившая сердце, постепенно овладела всем ее существом. Голос бессознательно стал вторить клавишам, поначалу слабо, словно бы между прочим, затем все громче и, главное, все сильнее и сильнее.
По коридору, а затем в соседней комнате затопали чьи-то шаги, но Мария не услышала их. Не услышала и того, как открылась дверь — на пороге показалась Фреда с раскрасневшимся от волнения лицом. Она не осмеливалась зайти в комнату, словно боялась спугнуть эту долгожданную радость. И только Катюша, которой еще не дано было оценить смысл мгновения, подбежала к Марии и восторженно воскликнула:
— Мамочка! Мамочка! А теперь давай споем «Ah, mein lieber Augustin»![58]
— Что? Что ты сказала, Катюша? Споем? — словно проснувшись ото сна, спросила она.
— Ах, Мария!
Со слезами на глазах Фреда подошла к ней, взяла руки, прислонила их к лицу, затем поцеловала.
— Будь благословен господь!
Она в изумлении отдернула руки.
— Что с тобой, Фреда? В чем дело? Что случилось?
— Поешь, Мария. Поешь. И поешь так красиво!
— Пою?
Она посмотрела на пианино, затем на свои руки.
— Да. В самом деле. Пела! И даже сама этого не поняла. Сначала только стрекотали кузнечики.
