— Aber… господь с тобой, госпожа Мария! — Фреда пощупала ей лоб. Жара вроде не было. — Какие кузнечики?
— Что ты знаешь, Фреда! Кузнечики так красиво стрекочут! Так красиво…
Она наклонилась, взяла на руки Катюшу, которая спряталась под отворотом ее широкого домашнего халата, и принялась танцевать, все время повторяя:
— Так красиво, так красиво!
— Нет, нет, хочу lieber Augustin, давай петь lieber Augustin, — продолжала настаивать девочка, знавшая, что, когда у мамы хорошее настроение, можно позволить себе любой каприз.
— А ну-ка угомонитесь! — притворно рассердилась Фреда. — Прекратите шалости! Маме нужно отдохнуть. Немного спела — и отлично. До завтра хватит. Вам же, барышня, следует давно спать после обеда, а не кричать на всю гостиную.
Марии продлили отпуск. Но чувство удовлетворения от того, что можно не ходить в театр, не видеть всех этих людей, вновь не окунаться в атмосферу неискренности, страхов, зависти, господствующих за кулисами, вскоре сменилось сожалением, тоской по сцене, желанием по-прежнему общаться с людьми, работать.
Гвидо Бриньоне принес ей письмо от Кармине Галлоне.
«Мадонна, — писал Галлоне после вежливого, самого почтительного вступления. — Старик задумал снять фильм, главная героиня которого — точная ваша копия. Вернее, вы являетесь точной копией героини. И не только внешне. Сейчас в Европе не существует другой актрисы, которая могла бы воплотить образ и душу Марии Малибран с большим талантом и правдоподобием, чем другая Мария. И этой Марией являетесь Вы, мадонна!»
Мария с отвращением отбросила на ковер письмо. Как только осмеливается писать ей! И еще таким непринужденным тоном! Словно ничего-ничего не случилось. Галлоне оставался верен себе.
«Старик» был стройным, среднего роста мужчиной, смуглый, с темными, до того тщательно причесанными волосами, что они даже слегка искрились в полутьме гостиной, затененной уже распустившимися деревьями. Большие черные глаза следили за нею, и в них читалось выражение озабоченности, смешанной со смутной надеждой. Поняв, что она не придала никакого значения письму Галлоне, он явно опечалился.
— Весьма сожалею, сударь. Но я поклялась не сниматься больше в кино.
— Я бы оставил вам сценарий и…
«Старик» поспешил открыть свой огромный, из настоящей кожи портфель.
— Исключается! Не хочу видеть сценария, не хочу слышать ни о каких фильмах! Не хочу также слышать о господине Галлоне! К тому же у меня отпуск по болезни. Той самой болезни, причина которой лежит в господине Галлоне. Сейчас я не работаю.
— Умоляю вас! Прочтите сценарий, синьора! Это ни к чему вас не обязывает. Вы слышали что-нибудь в связи с именем Марии Малибран?
— Мало. Совсем мало. Знаю, что была такая певица… — и стала напрягать память. Откуда ей все же знакомо это имя? Что-то, связанное со старым домом, запущенным садом. С почти пустым, заброшенным домом… Возможно, читала какую-то книгу, какой-то роман, где была отображена подобная обстановка? Ну конечно же, книга! Только не роман, нет. И обстановка — не та, что воссоздана в ней, а совсем другая… Обстановка дома, в котором она прочла эту книгу. Было это тогда, в Париже, с Сашей…
— …Замечательная певица, — продолжала она. — Если не ошибаюсь, умерла очень молодой.
— Точно. Это была великая певица. И если б не умерла так преждевременно, стала бы такой же знаменитой, как и вы, синьора.
Мария протестующе взмахнула рукой.
— Если заслужила то, что мы с вами сегодня, сейчас, через сто с лишним лет говорим о ней, значит, меня нельзя с нею сравнивать.
Итальянец восторженными глазами посмотрел на нее.
— И все же вы точь-в-точь соответствуете образу, который я стал рисовать в воображении, как только задумал снять о ней фильм. Маэстро Галлоне не ошибся. Сегодня, когда на свете так мало счастливых людей, мне посчастливилось оказаться среди немногих избранных…
— Оставьте это! Даже если б и захотела сниматься, не уверена, что справлюсь с такой трудной задачей. К тому же я сказала: не очень хорошо себя чувствую.
— Но выглядите прекрасно! — воскликнул посетитель. — Кто бы мог поверить?
Экспансивный южный характер заставил его забыть о правилах приличия.
Мария улыбнулась: с каких пор она не видела вокруг себя ни одного искреннего, не умеющего сдерживать эмоции человека!
— Спасибо. Вы исключительно любезны.
— Ах, синьора! Просто вырос в семье обыкновенных, рядовых людей. Так что манеры оставляют желать лучшего.
— Рядовых людей? Не следует винить родителей за наши недостатки. Лучше поблагодарим их за то хорошее, что есть в нас. Этим хорошим мы тоже им обязаны. К тому же, насколько мне известно, изысканные манеры отнюдь не то качество, которое чаще всего встречается у режиссеров.
