Они словно бы стали теми, прежними, времен Вены, самых счастливых времен ее жизни. Открыто, искренне, сердечно смотрели в глаза друг другу. Значит, все предано забвению? О нет, конечно же нет. Но все это было спрятано где-то в дальних уголках души, откуда когда-нибудь, возможно, уйдет.
Как всегда, обстановка на съемочной площадке была суматошной и хаотичной… Извечная неразбериха, путаница, разногласия, минуты отчаяния и неизменно возрождающихся надежд. Итальянцы были экспансивны и многоречивы. Гвидо, такой предупредительный и податливый во время первого появления в ее квартире на Танненштрассе, во время работы оказался очень требовательным, даже безжалостным. И, как все жители Средиземноморья, необыкновенно вспыльчивым. Росано Брацци, исполнявший роль Беллини, тоже держался капризно, точно засидевшаяся в невестах девушка. Дети, почувствовав свободу, настолько распустились, что Фреда с трудом управлялась с ними.
Все это было так утомительно! И все же какие волшебные дни! И с какой тоской она будет вспоминать их потом! Это время было последней короткой передышкой накануне черной, беспросветной ночи, полной тревог и переживаний, которая последует в дальнейшем.
— Стоп! Стоп, мотор! Баста, баста, баста! Не подходит освещение! А каким удачным было! И вот, пожалуйста, остались с носом! Будем надеяться, что мадонна смилостивится над нами и завтра пошлет такой же ясный день. Подать кофе на веранду. Баста.
Как обычно, Гвидо завершал день шумными сетованиями на судьбу, на освещение, на всякие трудности, и все же видно было, что он доволен сделанным. Снимали в парке виллы, в которой жила вся съемочная группа. В доме было уютно и удобно.
Сумерки одолевали наконец дневной зной, и воздух, доселе вязкий, раскаленный, становился легким, приятным, освежающим. Сладкие ароматы вьющихся роз, которыми была усажена веранда, как и благоухание цветущего мирта смешивались со свежими, нежными запахами персиков, выложенных горкой на вазе, и горьковатым дурманом свежеприготовленного кофе. Порой, перекрывая все прочие, доносился благоухающий, опьяняющий аромат цветущих в саду гвоздик, который, в свою очередь, сменялся влажным, солоноватым дыханием моря. А потом опять все начиналось сначала.
— Запомни: если и дальше будешь так третировать меня, завтра же исчезну. Уеду. Растаю. Сяду в поезд, на пароход, на телегу. Что ж это получается? Как ты смеешь, в конце концов?
— А как смеешь ты заваливать роль? Вместо того чтоб создать образ тонкого художника, великого композитора, человека, одержимого музыкой, ты делаешь какого-то ковбоя. Думаешь, если сицилиец…
— Это что за намеки? Бандиты — корсиканцы! А ну-ка уходи отсюда!
— Мадонна! Разве я говорил о бандитах? Попросил только следовать сценарию и моим указаниям.
— В жизни не был ничьим рабом! Кончено — уезжаю!
— Попрошу, чтоб заперли в собственной спальне!
— А зачем запирать, если не подхожу?
Гвидо в очередной раз сцепился с Брацци. И чего только привязался? Еще недавно за столом царили покой и гармония! Задумавшись, Мария не уловила начала перебранки, но прекрасно знала, что все эти крики не значат ровным счетом ничего и что все завершится полным примирением. Но вечные перепалки между итальянцами очень ее забавляли.
— Не понимаю, Росанито, — обращался Гвидо к Брацци, употребляя уменьшительное на испанский лад имя. — Почему так бесишься, когда упоминают о сицилийцах? Ты ведь не сицилиец.
— Но и не корсиканец.
— Тогда почему же?..
— Рассудите сами, синьора…
Однако Мария не стала его слушать. Внимание ее было поглощено доносившимся со стороны парка, из глубины живой изгороди из тамариска, веселым гамом. Доносились крики Катюши и серебристый, как колокольчик, смех Александра. И эти хрустально-чистые голоса, эта атмосфера покоя, уверенности в себе была так благодатна!
Гвидо, разумеется, торопился. И она понимала это, даже разделяла его нетерпение. Хотелось и самой как можно скорей увидеть фильм готовым. Хотя вместе с тем страшно хотелось, чтоб не кончались и эти их встречи за кофе, эти разговоры, даже смешные перепалки между итальянцами. Мысль о том, что настанет день, когда нужно будет возвращаться, омрачала радостное настроение. Жизнь, наверно, и здесь сложна и трудна, они, однако, оказались в роли гостей и потому были избавлены от неприятностей. Это тоже было очередной иллюзией, которая в один прекрасный день полностью развеялась. По крайней мере, это относилось к ней.
Испанская земля, первая испытавшая на себе ужасы разрушения и смерти, послужившие началом того, что на все времена останется позором и болью двадцатого века, успела зализать раны войны и сейчас вяло и тускло тянула дни внешне спокойного и благополучного существования.
