— Понимаю твое огорчение, Мисси. Хорошо понимаю. Но сейчас подобный шаг был бы расценен как настоящее дезертирство. Даже не можешь представить, как ухудшилось положение. Хоть бы скорее высадились где-нибудь союзники, как уже много раз обещали. Но это уже из области фантастики. Мы же с тобой, дорогая, исчерпали весь запас выпавших нам на долю чудес. Слишком быстро его истратили. Можно сказать, с жадностью проглотили еще в тот день, когда я позвонил тебе и сказал, что хочу с тобой увидеться. И что купил автомобиль. И ты согласилась полюбоваться этим автомобилем. А заодно и посмотреть на меня. Помнишь тот день, Мисси?
Она вдруг поняла, что он пытается найти утешение в прошлом.
— Помнишь, Мисси?
— Как же не помнить? Думаю, однако, что чудеса не кончились только с тем днем. Какое-то время еще продолжались. Для цингареллы. И разве не было чудом рождение Катюши, Густи? Не будем гневить судьбу. Мне повезло на многие чудеса. Незабываемые турне, гастроли.
— Да. Совсем плохи дела, если в нашем возрасте начинаем жить только прошлым. Хватит. Будем смотреть на вещи здраво. Не надо падать духом. Ты очень устала. Мне опостылело одиночество. И потом… Что тут скрывать? Эти итальянцы, которые окружают тебя, вызывают…
— Густи!..
— Да, да. Представь себе — ревную.
Мария горько улыбнулась.
— Могу только повторить твои слова: «Нашел время…»
— Понимаю: ты, конечно, права. К тому же оба мы переутомлены и измучены. Да. Кончатся съемки, и опять будем вместе, отдохнешь, и все войдет в норму.
Он приободрял ее, хотя на самом деле сам нуждался в этом.
— Что касается меня, Густи, то я мечтаю о работе. Бездействие, столько времени не петь — это труднее, чем самая напряженная работа…
Где-то в конце состава подал свисток паровоз, и поезд загрохотал колесами по мосту, перекинутому через небольшой ручеек, лениво пробегавший между еще зелеными холмами. И тут же остановился на маленькой станции, чистенькой и нарядной, сверкавшей, будто леденец. В следующее мгновение перед глазами оказалась надпись: «Хейдельберг». Боже, как давно это было… Они приезжали сюда на гастроли с Тиллой. А Вилли Форст? Старинная хейдельбергская песня. Молодость. Надежды.
Поезд продолжал неутомимо продвигаться вперед. Мелькали города, вокзалы, потемневшие от оседавших на протяжении десятилетий дыма и копоти. Молчаливые, с прежним достоинством вышагивающие жители. Бюргеры, хотя в основном, собственно, бюргерши, еще не потерявшие высокомерной заносчивости. Чистота и порядок. Война пока была далеко. А может, и вообще сюда не докатится.
Съемки кончились раньше, чем намечал Гвидо, и в последние свободные дни им удалось прихватить остаток лета, превратив их в дополнительный отпуск. Но где бы она ни находилась — в поросшем буйной экзотической растительностью парке, на шелковистом песке пляжей Сантандера или Флориетты, в машине, которая мчалась по извилистым горным дорогам, Мария время от времени внезапно испытывала болезненный укол в сердце, и перед глазами сразу же вставало серое, безжизненное пространство, точно картина, которая могла предстать только в кошмарном сне. То был разрушенный городок, скрывавшийся за поворотом заброшенного шоссе и охраняемый огромным раскидистым дубом? Или, может, другой — город ее детства, также раскинувшийся посреди холмов? И также превращенный в пепел и руины? Теперь она уже не могла их различить. При воспоминании о каждом из них одинаково горестно сжималось сердце.
Потом пришло очередное разочарование — при просмотре отснятого материала. Они сделали фильм, который, скорей всего, понравится многим и многим зрителям. Вкус, сформировавшийся под влиянием слезных сетований Лили Марлен, определит и хорошее отношение к этой слащавой любовной истории. Но, все еще находясь в плену этой жестокой атмосферы, затаенной боли, которая, похоже, витала над ними во все время съемок, Мария оказалась сраженной несоответствием показанного в фильме и окружающей действительностью. Как она и предполагала, окружение ничуть не помогло Гвидо. Пленка не имела ничего общего с землей и душой Испании. «И, к сожалению, так же мало общего имеет и с моей далекой предшественницей, — с легкой грустью думала Мария. — Но я старалась как могла. Хотя кто может с уверенностью сказать, что лежит на душе у человека, находящегося рядом с тобой? А тут нас разделяют более чем сто лет. Кто знает, насколько правдива рассказанная в фильме история? И не напрасно ли мы потревожили тень великой певицы?» — продолжала она размышлять о судьбе Марии-Фелиситы, стараясь порой отвлекаться от тяжелых предчувствий, которые вызывал у нее тускло-серый пейзаж мелькающей за окном Германии. Поезд приближался к Берлину.
Фреда, давно уже уложившая вещи, сидела в купе, присматривая за детьми, и на лице ее вновь появилось обычное хмурое выражение, словно возвратившееся одновременно с этим свинцово-серым небом.
Вскоре освещение стало еще более тусклым. Поезд входил под необъятные своды Южного вокзала.
