И здесь, на этом обычно оживленном перроне, людей было совсем мало. Преобладали прямые фигуры в серой форме, среди которых было совсем мало штатских, в основном женщин и стариков, присутствие которых вообще было словно бы неуместно. Среди них совсем нетрудно было отличить высокую фигуру Густава в его элегантном плаще из настоящего английского габардина, сшитом еще в Вене. Увидели его и дети, принявшиеся радостно кричать, визжать, стучать в окно. Алекс прижал к стеклу мордочку Микки, который беспрерывно лаял. Но Густав не замечал их и продолжал рассеянным взглядом следить за мелькавшими мимо вагонами.
— Все на месте, Фреда? — по привычке спросила она. — Ничего не забыли?
И так же по привычке Фреда принялась ворчать, что никто никогда ей не доверяет, не отдавая себе отчета, что без нее все давно бы уже пропали в этом берлинском столпотворении, где она, сама непонятно зачем и почему, тащит на себе, как настоящая дура, весь этот воз в то время, как давно бы могла спокойно уехать к себе в Каринтию и жить там припеваючи.
Одним словом, вновь возвращались к прежней плоской и банальной жизни, от которой удалось избавиться всего на несколько месяцев. Но вскоре пришлось убедиться, что жизнь эта стала еще хуже, если не сказать, невыносимее. Бедная Фреда даже представить не могла, какую правду говорила на этот раз…
Густав прибыл с машиной, что для штатских было сейчас большой редкостью. Не был забыт даже традиционный букет, охапка отличных желтых роз, завернутых в шелковистую бумагу. Носильщиков, разумеется, не было. Фреда не замедлила высказать недовольство «этим несчастным Берлином», который дожил до того, что на вокзалах уже нет носильщиков. Но Густав раздраженно прикрикнул на нее:
— А ну-ка помолчите, Фреда! Дайте сюда чемоданы! И сами тоже возьмите, руки небось не отвалятся!
— Но хорошо, хозяин! Я не о себе говорю. Где это видано, чтоб такой человек, как вы, тащил груз? Всегда были настоящим господином, а сейчас…
— Закройте рот, Фреда! С сегодняшнего дня прошу держать ваши замечания при себе!
— А что я такого говорю? Неужели совсем стать немыми? Но кто будет смотреть за детьми, если я превращусь в грузчика?
— Ничего, Фреда, ничего. Детей возьму за ручку я. Не зли его. Не видишь разве, как раздражен?
— Но я же не виновата, что у него шалят нервы, — не хотела сдаваться Фреда.
Направляясь с детьми к выходу из вокзала, Мария с грустью думала, что Фреда, пожалуй, права. С Густавом что-то происходит. Стал почему-то вспыльчивым, по мелочам раздражался. Он шел в нескольких шагах впереди, но внезапно остановился, опустил на землю чемоданы. Отдохнуть? Подождать ее?
— Мисси, дорогая, предупреди Фреду, пусть оставит свои замечания насчет «этого несчастного Берлина». Сейчас с таким не шутят. И поторопитесь, пожалуйста. Машину дали на крайне ограниченное время.
Автомобиль был совсем старый. В салоне пахло пыльной кожей и бензином. Нежный запах прекрасных желтых роз не мог перебить этой вони. К тому же ехали в страшной давке. Фреда ворчала, производя осмотр сумок и баулов, дети хныкали, стиснутые поклажей, когда любая сумка могла свалиться им на голову. Алекс жаловался, что посадили под сиденье Микки. Озабоченная всем этим, Мария даже не могла выглянуть из окна машины. Да и что там увидишь? И лишь значительно позднее, когда подъезжали к центру, увидела первые руины. Кое-где среди темно-серых хмурых зданий, столь привычного цвета для старинных берлинских домов, поднимались огромные груды развалин или скелеты сгоревших домов. На перекрестке Александерплац и Ландбергштрассе полицейский, следивший за движением, сделал им знак проезжать поскорее. Велись работы по очистке тротуара. Мария вспомнила дворец, возвышавшийся когда-то на этом месте. Внизу, на первом этаже, было кафе. Сейчас сквозь ниши бывших окон пробивались редкие капли начинающегося дождя.
— Густи! — испуганно воскликнула она. — Значит, бомбят и Берлин…
Он крепко сжал ей руку и сделал еле уловимый знак в сторону шофера. Пытаясь освободиться от его пальцев, она укололась о шип розы. Хотелось плакать.
Он заметил, в каком она состоянии, обхватив руками плечи Марии, прижал ее к себе.
— Мисси, дорогая моя цингарелла. Я столько недель ждал как великой радости вашего приезда. Не омрачай же ее. Жизнь действительно стала невыносимой. Это жестоко, но это правда.
Бедный Густав! В его ли силах было противостоять жестокой действительности! Мария подавила вздох и попыталась представить, что происходит. Наконец-то и немцы испытывают на себе, что все это означает. И перед глазами в который раз встал вид сожженной Герники и лица стариков, вопрошавших: «Кто убил вас, люди?» Проезжая по Магдебургплац, она увидела дом, в котором жил старик доктор. Точнее говоря, то, что осталось от него. И опять больно сжалось сердце. Повсюду существуют старики и дети, невинные и беззащитные существа.
— Почему должны страдать ни в чем не повинные люди?..
— Дома, Мисси, дома. Умоляю тебя. Все разговоры, все вопросы и ответы — дома.
