Однако Мария не стала его слушать. Пошла вместе с Фредой вслед за вышедшими из автобуса людьми; они неторопливо шагали под безжалостными лучами солнца по довольно узкой дороге, которая на деле являлась заброшенным шоссе, покрытым галькой, во многих местах смытой дождями и заросшей травой, а то и кустарником. Все шли в полном молчании, и это молчание, эти черные одежды создавали впечатление, что они направляются вслед за невидимым гробом на кладбище. Вскоре передние остановились. Мария осталась далеко позади, поскольку Фреда и здесь не смогла не показать своего доброго сердца, предложила руку какой-то пожилой женщине. Сопровождавший ее мужчина тоже выглядел не бог весть каким здоровым, кроме того, рукав на его правой руке почти у самого плеча был заколот булавкой. Издали, с расстояния Марии хорошо были видны застывшие фигуры людей, тут и там остановившихся на месте. Они казались навеки окаменевшими черными столбами. Головы у всех были наклонены — от боли, сосредоточенности, углубленности в свои мысли. Когда эта апокалипсическая картина открылась ее глазам из-за завесы деревьев и высокого кустарника, она и сама окаменела. Насколько хватал глаз, вокруг расстилалось ровное пустынное место — порыжевшая или серо-пепельная земля да хаотическое нагромождение камней и остовов домов, казавшихся в лучах жаркого солнца каким-то лунным пейзажем. Здесь царили вечная тишина и неподвижность. Только ветер поднимал кое-где столбы пыли или негромко скатывался свалившийся со своего места камень. Но вот люди стали проявлять признаки жизни. Начали постепенно разбредаться по чуть заметным тропинкам, как видно, бывшим когда-то улицам. Фреда продолжала поддерживать спутницу, и вскоре они четверо оказались в просвете между развалинами. Старуха опустилась на камень и дрожащими руками вынула из узелка две большие свечи, протянула их мужчине. Тот зажег свечи, и оба они опустились на колени на землю, покрытую розовато-серой пылью пополам со щебенкой и мусором. Они долго стояли молча, низко склонив головы, и Мария стала думать о тех, кто, возможно, погребен здесь под развалинами, под грудами камней, бывших когда-то домом, может, бедным, может, богатым, но в любом случае полным жизни, света, каждодневной суеты. Здесь лежали навечно дорогие, близкие этим старикам люди. Может, дети, оставившие их в старости без поддержки и опоры. Немного погодя она слегка сжала локоть Фреды и качнула головой, дав знак уходить.
— Оставим их одних, — сказала она, пройдя несколько шагов.
— Да, да, — согласилась потрясенная Фреда.
Повсюду среди руин видны были склоненные фигуры людей с горящими свечами в руках. Вокруг были только пыль и прах. Из-под ног выскакивали крупные ящерицы, так же быстро исчезая, как и появлялись, они казались быстрыми зелеными стрелами. Кое-где среди нагромождения камней пытался пробиться к свету тонкий зеленый стебелек. Столь богатая растительность, неизменно сопровождавшая их по дороге, здесь, в разрушенном городе, словно была снесена чьей-то невидимой безжалостной рукой. И лишь одно величественное старое дерево возвышалось живым посреди бесконечной, устрашающей пустыни. Его могучая крона на фоне ржавого, рыжего пепла казалась черной. Мучительно долго прощаясь с бывшими домами, люди постепенно стали направлять шаги к этому дереву. Пошла к нему и Мария.
Сейчас, преклонив колени перед святым местом, где был когда-то дом или остались навеки погребенными дорогие существа, люди начали наконец нарушать тишину. Мужчины скупо обменивались двумя-тремя словами, женщины продолжали утирать слезы и если говорили между собой, то только шепотом. Кто-то обратился к Марии с вопросом. И она вдруг ощутила себя здесь самозванкой, неспособной полностью разделить скорбь этих людей, поскольку никто не способен до конца понять и разделить чужую боль. Она не поняла вопроса, с которым обратилась к ней женщина, да и все равно не могла бы на него ответить. Только махнула рукой, и жест этот, как и заплаканные глаза, должен был показать, что она полностью подавлена и не может произнести ни слова. И это, по сути, было правдой.
— Герника арбола, — услышала она вдруг теперь уже знакомые слова.
— Герника арбола, — со своеобразной гордостью и подлинным душевным трепетом стали повторять люди вокруг.
— Герника арбола, — печально произнесла и она. И все поняла. Этот могучий, раскидистый дуб — единственное, что осталось тут живого. Его не смогли повергнуть фашистские бомбы. Вынес все ужасы и остался символом вечной жизни и величия духа непоколебимого в храбрости народа.
Под густой тенью дерева, посреди серой пустыни, люди принялись расстилать белые полотенца и, достав из сумок скромные припасы, стали поминать усопших, передавая из рук в руки куски хлеба, ломти сыра или несколько маслин, и при этом тихо, почти невнятно произносили имя за именем:
