Поползли слухи, что болезнь куда больше сказалась на ее голосе, чем она сама хотела в том признаться. И что это безусловный конец когда-то столь блестящей карьеры. Но не слухи ее мучили. Она-то знала, что голос тут ни при чем. Чувствовала, что все это идет из глубин ее существа, ее души. Но почему? Почему она, неизменно мечтавшая спеть Кармен, не справилась с ролью? В ушах все еще звучали жидкие аплодисменты зрителей. Такие сдержанные и одновременно такие выразительные! И самолюбие боролось в ней с безразличием и презрением к тем, кто медленно, шаг за шагом, привел ее к такому состоянию.
Она стала до того замкнутой, что даже Фреда не могла без разрешения зайти к ней в комнату. Часами сидела запершись или бездумно бродила по улицам, по которым беспрепятственно гуляли холодные осенние ветры. Прохожих было совсем немного. В Тиргартене присаживалась на скамью на берегу озера и смотрела на искусственные острова, хотя ничего перед собой не видела.
Нет. Она не должна, не имеет права отрекаться от таланта, которым наделена. Он — единственное ее богатство. И принадлежит ей, только ей. Зачем же впустую растрачивать его только потому, что приходится жить среди людей, к которым питает отвращение? Нет, нужно преодолеть это отвращение, ведь оно превращает в немыслимые страдания единственную ее радость в жизни. Будет продолжать работу. И добьется аплодисментов от тех самых людей, которых так презирает. Возможно, в какой-то день весь этот кошмар кончится. И душа ее снова станет свободной, раскованной. Эти бомбежки… Но если погибнет и она в этом жестоком единоборстве? Что поделаешь? Если так суждено, нужно умереть по крайней мере стоя.
В один из дней после таких тягостных раздумий она решилась. Пошла в театр и попросила возобновить репетиции. Работала и дома со своей неизменной старушкой аккомпаниатором. Воздушные тревоги стали реже, и зима оказалась довольно спокойной. Почувствовав прежнюю уверенность в себе, она углубилась в изучение новой партитуры. Потянуло к музыке доклассического периода, в ней было какое-то непонятное очарование. В хмурые зимние послеобеденные часы в гостиной происходили импровизированные концерты, где звездой была, разумеется, она, но были роли и для остальных. Единственными зрителями оказывались Гертруда и Алекс. Озеро с искусственными островками Тиргартена замерзло, и теперь можно было кататься на коньках. К сожалению, пирожные продавались только по карточкам, а омнибусы ходили крайне нерегулярно.
Но с приходом весны была резко нарушена и эта относительная тишина. Участились воздушные налеты. Теперь почти не было ночи, когда берлинцы не были бы вынуждены спускаться в бомбоубежища. Несмотря на всю лаконичность военных сводок, становилось ясно, что положение на Восточном фронте было сложно как никогда. Все время «выравнивая» линию фронта, немецкие войска подошли к рубежам, с которых начали наступление. В какой-то день Мария снова услышала в сводке наименования знакомых рек и городов. Бои снова велись в ее родных местах.
В таких условиях театр почти прекратил свою деятельность как раз тогда, когда Мария снова обрела прежнюю уверенность в своих силах. Кроме того, Густав предупредил, что в создавшемся положении их домашние концерты могут быть ложно поняты соседями. И теперь Кетти-Катюша вместо песен матери слушала ее рассказы о музыке, музыкантах и певцах. Мария часто ловила себя на том, что, беседуя с девочкой под видом необходимости подтвердить рассказанное, начинала потихоньку петь какую-нибудь арию или даже мелодии из некоторых бессмертных увертюр. Правдой было то, что таким образом она пыталась унять тоску по сцене, по музыке, по всему, что так дорого ей, что составляло существо ее жизни. Перед глазами вставали переполненные зрителями залы, в ушах звучал гром аплодисментов, воображаемые аккорды стольких знакомых мелодий, которые теснились в душе, осаждали ее точно живые существа. И она словно бы заново переживала многие счастливые мгновения прошлого. Пока мечтательный, нежный голосок Катюши, тоже поддавшейся настроению матери, не возвращал ее к действительности:
— А что было дальше, мамочка?
Потом вновь наступали воздушные тревоги, бомбежки, и все человеческие чувства исчезали, растворяясь в свисте бомб, в огне и пламени пожарищ, в грохоте обрушивающихся зданий. И оставалось на страже одно-единственное чувство: страха, немыслимого, невообразимого ужаса.
Как-то, с трудом вырвавшись из когтей страха, сковывающего душу, она обратилась к Густаву:
— Густи, ради самого бога, умоляю тебя, сделай что-нибудь! Давай уедем отсюда. В ту же Вену, к фрау Инге…
— Откуда ты знаешь, что в Вене не повторится то же самое?
— В Вене? Этого не может быть! — воскликнула она с неподдельной искренностью. Представить себе, чтоб что-то подобное происходило в Вене, было просто невозможно. Перед глазами вдруг встал этот прекрасный город на Дунае, каким она впервые увидела его в молодые годы. Полный солнца, песен, веселой и мирной суеты.
— Да и не уверен, что сейчас разрешен выезд…
